герцог! - рассмеялась Елизавета и стукнула Антона-Ульриха по руке веером в черепаховой оправе. – Но знайте: государыня не любит философов! Лучше упражняйтесь в верховой езде в манеже герцога Бирона, тогда вы пропахнете лошадьми и будете иметь больше шансов понравиться ей!
- Я бы предпочел иное применение своим скромным навыкам наездника – боевое седло, - ответил Антон Ульрих.
Вопреки ожиданиям, Елизавета посмотрела на него серьезно и с долей симпатии.
- Похвально, герцог! – произнесла она спокойно. – Дерзайте на Марсовом поле, оно не столь обманно, как топкое поприще Амура. И помните, что ежели захотите остаться с Елизаветой, это будет возможно и после того, как одна из них станет Анной.
- Это большая честь принцесса, но я уже сделал выбор, - отчаянно отрезал Антон-Ульрих.
- Вы честны, милый юноша, и не раз пожалеете об этой прекрасной в иных кондициях черте, - Елизавета Петровна печально улыбнулась, улыбка ее была полна женского очарования. – Смотрите на меня и прилежно запоминайте, ибо такова я с вами в последний раз. Ныне же улыбайтесь сами – на вас уставился господин Бирен!
Антон-Ульрих уже знал, что за глаза придворные величают фаворита толстой царицы его плебейской природной фамилией – Бирен или Бюрен. Герцог Бирон сначала долго и пытливо взирал на брауншвегского принца, а потом что-то шептал на ухо императрице. При дворе рассказывали, что его старший сын, Петр, слащавый красавчик и насмешник, тоже ухаживал за племянницей государыни. Но очень уж несерьезно, словно когда мальчик и девочка весело играют во влюбленных. Но Бирона-младшего, путавшего жизнь с игрой и при этом незлого мальчишку, следовало принимать всерьез как сына своего отца.
Высокоумный и многохитрый граф Остерман хранил философское спокойствие среди всех этих страстей, колкостей и недоговоренностей… Видимо, единственным философом при русском дворе был он. И ему не вменялось в обязанности упражняться в верховой езде в манеже Бирона – он страдал подагрой, или делал вид, что страдает.
Елизавета Петровна покинула куртаг раньше других. Сдержав свое мрачноватое обещанье, его она больше не удостоила юного брауншвейгца словом, ни даже кивком своей гордой и красивой головы. За ужином она много, по-мужски пила и все больше мрачнела с каждым кубком. Будь Антон-Ульрих несколько прозорливее, он бы понял, что его отказ стать союзником рыжеволосой цесаревны расстроил ее – за блеклой внешностью она сумела угадать благородное сердце, и была огорчена, что не завоевала его… А заодно и тысячу шпаг Беверноского кирасирского полка. Слегка пошатнувшись в дверях своей ладной и крепкой фигурой, на которую ни один муж не мог взирать спокойно, дщерь Петрова обернулась и бросила на пирующих испепеляющий взгляд ненависти. Ее губы, ставшие от вина пунцовыми, как кровь, едва шевельнулись, так, что даже стоявший подле камер-лакей не расслышал свистящего змеиного шепота: «Поганой метлой мести вас отсюда! Немчура, саранча нечистая!» Но Антон-Ульрих угадал примерный ход ее мысли и подумал, что когда-нибудь ей это удастся. К их общей беде. На свое несчастье он приехал в Санкт-Петербург, бедный, неловкий Пьеро…
***
Вечера в Санкт-Петербурге проходили в придворных обязанностях, день принадлежал делам Марсовым (стараясь быть полезным, Антон-Ульрих прилежно обучался военному искусству и практиковался в рыцарских искусствах – фехтовании, верховой езде), а утро отдавалось уроку русского языка. Его ежедневными занятиями ведала императрица Анна Иоанновна. Всякий раз она придирчиво осматривала предполагаемого племянницына жениха, и, видимо, едва удерживалась от желания похлопать Антона-Ульриха по ляжкам, словно ледащего жеребца, чтобы проверить – крепки ли, сумеет ли взгромоздиться на мекленбургскую кобылку? Герцог казался Анне Иоанновне слишком щуплым и неразвитым, она крепко сомневалась в его мужских способностях, но высказывать свои сомнения прямо в лицо потомку императорского рода Вельфов все же постеснялась. Тем более, что усердие юного принца в учении и службе хвалили. Антону-Ульриху довелось учить русский язык с придворным поэтом Тредиаковским, а укреплять здоровье и силы в манеже герцога Бирона и фехтовальной зале с офицерами лейб-гвардии. Еще имелось высочайшее предписание есть получше, чтоб таким щуплым не был – и вскоре он полюбил простые, но основательные русские блюда, которые с равным удовольствием вкушали и местные аристократы и простолюдины: щи да кашу, пироги, кислую капусту и разнообразные «zayedken und zakuken», да кислый же квас. К ржаному хлебу Антону-Ульриху было не привыкать: как истый немец он вырос на нем.
Русский язык принц учил охотно, тем более что наставник из «пииты» Тредьяковского был отменный. А вот занятия верховой ездой под надзором фаворита государыни его несколько настораживали: видно было, с каждым днем Антон-Ульрих все более становится Бирону костью в горле. По всей видимости, Бирон-младший все же был не столь безразличен нежной принцессе Анне, дела его на амурном поприще продвигались все успешнее, и его отец всерьез подумывал заменить в этой комедии дель арте смешную куклу Пьеро подле прекрасной Коломбины на своего веселого Дзанни. Сззнавать все это было неприятно и тяжело. Сразу исчезло, растворилось в петербургском тумане то счастливое настроение, с которым Антон-Ульрих ехал в Россию. Наивный мальчишка, он так хотел командовать собственным полком! А попал в змеиный клубок, где герцог Бирон-старший – самая ядовитая гадина. Но куда страшнее сама императрица Анна, которой не нужно змеиное жало. Не угодишь ей – поднимет толстенную медвежью лапищу, да и прихлопнет!
Опереться в этом туманном и непостижимом городе и при этом опасном дворе можно разве что на вице-канцлера, графа Остермана. Он – давний друг австрийского двора и, может быть, снизойдет и отстоит в глазах императрицы кандидатуру Антона-Ульриха. Если только осмелится ради столь ничтожной персоны пуститься в опасное соревнование с этим лошадником, с этим берейтором, любовником императрицы! Тяжело иностранцу в России без сильных покровителей: сначала заманивают сладким пряником, потом надевают тяжкое ярмо, а как напашутся вдоволь - кнутом выгоняют взашей!
Все эти горькие мысли совершенно отравили Антону-Ульриху жизнь. Даже любимые уроки русского языка радости не прибавляли. Напротив, о многом они со временем заставили невесело задуматься. В пожалованный Антону-Ульриху для житья скромный дом являлся смешной и странный человек неопределенного возраста с книгами под мышкой и бумагами в руках – придворный «пиита» Василий Кириллович Тредиаковский. Как поговаривали, он был тайный католик, выученик капуцинов. Тогда Антон-Ульрих совершенно не знал стихов придворного поэта. Но потом, когда с русским языком стало полегче, до боли поразили две строки:
Начну на флейте стихи печальны,
Зря на Россию чрез страны дальны…
У флейты грустный и нежный голос – это Антон-Ульрих прекрасно знал, он и сам любил играть на флейте. Порой от ее звуков хочется плакать. Хотя двор Анны Иоанновны и так мало располагает к радости. Грустно было принцу в России. Да и Василию Кирилловичу, видимо, невесело. Императрица, как позже узнал Антон-Ульрих, держала этого умного и талантливого человека почти за шута. Поэтому взгляд у Тредиаковского вечно был потерянный и отстраненный: как будто он так далеко ушел в свои грезы, под нежный голос флейты, что перестал замечать реальность. Так ему действительно было проще. Антон-Ульрих, увы, не обладал такой счастливой способностью. Его многое ранило, от многого становилось не по себе. Он вынужден был со стыдом и печалью признаться себе: он оказался слабым и малопригодным человеком, он не был создан для России…
Он снова и снова вспоминал первый урок русского языка.
Тогда Тредиаковский достал толстую книгу, медленно и бережно раскрыл ее, вынул из нее измятый, желтоватый лист дешевой бумаги и стал читать с этого листа, торжественно и громко какие-то русские стихи. По-видимому, свои. Потом перевел прочитанное на французский и немецкий и словно просиял: так возвышенно и чувствительно все прозвучало. «Начну на флейте…».
Затем перешли к русской азбуке. Антон-Ульрих оказался толковым учеником, так что Василий Кириллович остался доволен. К концу занятия они даже разговорились, пока по-французски и по-немецки.
- Я видел при дворе много достойных интереса лиц, - сказал Антон-Ульрих, - Но более всех меня смутила принцесса Елизавета, дочь покойного императора Петра. Правда ли, что у нее есть своя партия, что за нее стоят многие при дворе и в народе?
Тредиаковский изменился в лице. Смутился, побледнел. Достал платок – не очень свежий, как заметил Антон-Ульрих, отер внезапный пот с лица.
- Есть вещи, ваша светлость, - ответил он наконец, - о которых при русском дворе не принято говорить. И вам бы я советовал промолчать!
- Почему же, господин учитель?
Вместо ответа Тредиаковский подошел к окну, за которым несла свои воды свинцовая Нева, таившая городу многие опасности, и поблескивал позолотой шпиль Петропавловского собора.
- Взгляните, Ваша Светлость, как туманно сегодня… - заметил он. - В славном городе Санкт-Петербурге почти всегда туман. Никогда не знаешь, что случится завтра. Государыня Анна Иоанновна, племянница Петра Великого, никак не чаяла взойти на трон. Но нынче она на престоле. Такова была воля Господня, и еще некоторых лиц из самых знатных фамилий, о которых при дворе не принято упоминать.
- Почему же не принято, господин учитель?
- Да потому, ваша светлость, что все они, или почти все, ныне в Сибири. А в Сибири холодно, бр-р-р…. Так холодно, как никогда не бывает в вашем Брауншвейге. А в могиле – еще холоднее, заверяю вас! А я, ваша светлость, побаиваюсь холодов. У меня, знаете ли, слабое горло. И легкие… Иногда забываю закрыть горло шарфом – и вот, изволите ли видеть, неделями оказываюсь прикован к постели… А его светлость, граф Остерман, почти не выходит из дому. Очень боится наших холодов. Еще больше, чем я, грешный и слабый человек… Надеюсь, вы поняли меня, ваша светлость?
- Смею думать, что понял. – Антону-Ульриху стало не по себе от намеков придворного поэта.
- Так давайте лучше поговорим о высоких материях. Об искусстве стихосложения, к примеру. Знаете ли, я изобрел новую систему… Силлабическую, я называю ее так от греческого слова «слог», «слогочисление». О ней скоро заговорят – и не только при дворе. Вы, я вижу, тонкого ума персона, и способы меня понять…
Тредиаковский вернулся на свое учительское место, за столом, снова раскрыл толстый, тяжелый том, но в него почти не смотрел и снова заговорил медленно и певуче. Антон-Ульрих слушал, как зачарованный. Он уже не обращал внимания на странные манеры и неряшливый наряд придворного поэта, перестал замечать его несвежий платок и нос подозрительно красноватого цвета. Если придворный поэт и был неравнодушен к Бахусу, то это ровно ничего не значило в то мгновение, когда Василий Кириллович печально и протяжно декламировал французские стихи… Антону-Ульриху стало до боли жалко этого человека, этого гения, обиженного судьбой…
- Вам, верно, тяжело живется, дорогой господин учитель? – спросил он
