собственных шатрах, ходили друг к другу с визитами, весело пировали и даже забавлялись с продажными красотками. Последних, как и другие удовольствия, в изобилии поставляли ехавшие в обозе бойкие торговцы – в основном говорливые быстроглазые греки, усатые болгары с кривыми ножами за поясом или печальные евреи с длинными локонами на висках. Шагать в солдатском строю, как и вовсе заботиться делами службы, казалось знатным особам делом недостойным, и они с насмешкой предоставляли это «Ванькам-ротным» из «шляхетства захудалого», то есть армейским офицерам из небогатого провинциального дворянства. Генерал-фельдмаршал Миних, при всем своем внимании к состоянию армии, взирал на это сквозь пальцы: «Не мною заведено, не мною и порушено будет». Он предпочитал открыто не ссориться с воинскими начальниками и даже с субалтернами из знати.
Предусмотрительно наученный этому приятному обиходу полковыми товарищами, несколько из которых также поступили в армию Миниха, Мюнхгаузен взял у полкового казначея авансом жалованье вперед на полгода, добавил кое-что из своих сбережений, и еще в Киеве обзавелся собственным удобным дормезом, запряженным парой неказистых, но крепких коньков, и даже с наемным возницей-хохлом. Делить карету с Антоном-Ульрихом и товарищем-пажом фон Хоимом ему изрядно надоело еще по пути из Санкт-Петербурга. Каково же было его негодование, когда, едва армия ступила с зыбких судов на твердую землю, герцог Брауншвейгский твердо заявил:
- Господа, экипажи наши немедля передаем в гошпиталь для перевозки недужных и раненых боевых товарищей наших. Мы же, презрев уют, как надлежит твердым воинам, поедем далее в седле.
Мюнхгаузен пытался было возмутиться, но Антон-Ульрих сказал, как отрезал:
- Более никаких карет.
Да и фон Хоим, аскет чертов, сразу заладил, что это де и благородно, и по-христиански… Товарищ, называется! А денщик Васька только оскалился:
- Оно и верно, барин, ужо набьете о седло кровавые мозоли, авось лучшее нашего брата-солдата понимать станете! Ничего, Бог милостив, задница заживет, а память-то, она останется…
Вот уж чего от рохли и книжника патрона барон никак не ожидал! И даже не столько было жалко потраченных впустую денег, как удобного выезда, создававшего ему вес в глазах прочего офицерства.
В качестве жалкого утешения Антон-Ульрих купил Мюнхгаузену у казака резвого жеребца-трехлетку, тотчас названного Танталом в предвкушении мук, которые на нем предстоит претерпеть. Теперь Мюнхгаузен, смертельно обиженный на патрона, развлекался, выезжая в полях норовистого и игривого конька под градом шуток и дождем советов проходивших солдат. Антон-Ульрих ехал на серой кобыле благородных кровей, и был он ужасно прямой, ужасно бесстрастный и ужасно смешной в своей попытке казаться спартанцем. Но пыльные пехотинцы посматривали на него с одобрением: «Эвон… Не гордый!»
Две недели спустя после начала великого марша, который Антон-Ульрих (к великой радости честолюбца Миниха и едким смешкам остальных генералов) сравнивал с походом Ганнибала (верно, «вель-блуды» напомнили ему слонов одноглазого карфагенского полководца), армия перешла мутноватую реку Ингул. Солдаты с мальчишеской радостью выкупались, помылись (простые люди этой страны вообще были очень чистоплотны при всей своей неприхотливости!), постирали рубахи, почистили мундиры. Драгуны и казаки выкупали коней. Обозники начали заполнять водой бесчисленные бочки – до Буга иной воды не будет, а в солдатский котел, в лошадиное ведро сойдет и такая, мутная да нечистая. Сварили на капризном огне из топляка и камыша суп да кашу, поели, выпили чарку, поспали до следующей зари на свежей травке возле реки. Утром полковые священники в линялых рясах отслужили молебен «о даровании победы православному российскому воинству». Полки подпевали мощными и стройными голосами, обнаженные коротко стриженые головы казались бархатным морем. Калмыки не крестились, но тоже кланялись, из вежливости.
Повеселевшая и посвежевшая армия начала выступать, не дожидаясь растянувшегося обоза…
А потом началась война.
***
Из просторов степи налетели быстрые татарские чамбулы. Впереди зачастили перестрелки. Запорожцы начали привозить оттуда своих убитых, завернутых в войлочные бурки, наскоро хоронили, обнажив бритые головы, увенчанные на макушке длинным свалявшимся локоном – оселедцем. Полковым лекарям передавали раненых казаков – те молчали, когда им вырезали из тела наконечники стрел, только сопели и яростно грызли свои короткие трубки. Пригоняли и первых пленных татар – то были раскосые и плосколицые люди крайне коренастого сложения, вся одежда у них состояла из очень грязных широких штанов да вонючих овчинных жилеток, а ноги были обернуты какими-то шкурками. Пленные тоже молчали, когда офицеры допрашивали их; лишь когда начинали «распытывать огнем» - жалко, по-заячьи кричали, но все равно не говорили ничего.
Пока запорожским казакам удавалось заслонять армию от набегов, но полки быстро перестроились из гусениц-колонн в четырехугольники каре, которыми ловко отбивать конницу, и дальше пошли так. Уже без песен и ложкарей, зато с развернутыми знаменами, кои прежде несли в чехлах. На войну! Вперед, в помощь казакам, ушла авангардия, составленная из Миниховых гусар, нескольких хоть чего-то стоящих драгунских полков и посаженных на крупы коней позади драгун гренадерских рот под командой отважного шотландца Джеймса Кейта. Офицеры вылезли из возков, прицепили шпаги и встали в ряды – чего-чего, а храбрости у этих ленивых сибаритов было не отнять!
Так, отбиваясь днем и ожидая нападения ночью, дошли до желтого полноводного Буга. Казаки переплыли его на спрятанных в камышах с прошлых походов легких лодках, которые словно дожидались их. Авангардия с грехом пополам перебралась вплавь, потопив множество коней и нескольких людей, намочив порох и потеряв в реке все, что только можно было потерять. На другом берегу мокрые передовые отряды встряхнулись и встали в батальные ряды – прикрывать от татар переправу Миниховой армии. Военные инженеры уже стучали топорами и молотками, с помощью гвоздей, веревок и матюгов на «авось» собирали разборные мосты. Получилось неказисто, но прочно, как и все, что строили в этой северной империи. Переправлялись несколько дней, но к первому дню июля главные силы были уже на том, вражьем берегу. Обоз еще где-то тянулся, теряя в степи повозки, поклажу, скот и людей, кое-как защищаясь от разбойничьих татарских шаек, однако это было его обычное состояние. Главные силы татар, на удивление, за эти дни так и не появились.
Не было духу неприятеля и первые пять дней марша на Очаков. Зато армию нагнали еще четыре тысячи казаков – чубатые донцы, поспевшие-таки со своего тихого Дона к самому веселью.
Миних сделался весел и зол. Поверх генерал-фельдмаршальского мундира он водрузил богатые старомодные доспехи с набедренниками, плешивую голову покрыл кудрявым париком и нахлобучил треуголку с вьющимся белым плюмажем.
- Господа совет, - сказал он офицерам, - Согласно моей диспозиции мы достигнем Очакова за несколько дней. Выступаем нынче же боевым порядком. Генерал Румянцев, ваша дивизия пойдет правым флангом, принц Гессен-Гомбург, ваша дивизия – левым. Генерал Леонтьев, вы со своей дивизией оставайтесь на месте, пока не соберется обоз, возьмите его под крепкую защиту и ведите по нашим следам. С нами нынче пойдут артиллерийский парк на «вель-блудах», легкоконные вагоны с боевым запасом и припасом провианта на неделю, воды – на три дня, и ничего более. Устроим Очакову сюрприз, господа! Османы крепки сидеть в осаде, я же намерен штурмовать их с ходу. Бог с нами, господа, а значит – кто против нас? Ступайте к своим войскам. Барабаны, бить поход! Эй, рейт-кнехт , седлать мне коня парадным чепраком!
- Братцы-молодцы, хочу с вами Очаков-город на штык брать! – сказал он солдатам. – Поспешай живее, да летай на стены орлами! В городе полно добра всякого и бабы сладкие, дарю его вам на три часа!
- Виват!! – орали войска, и эхо этого торжества летело далеко по степи…
Дикая степь ответила им – она не любила захватчиков. Она запылала навстречу российским войскам, словно набегая на их батальный фронт миллионами огненных всадников. Уходя, татарская орда пустила против Миниха страшного бестелесного врага – огонь! Великие и мелкие степные твари, копытные, хищные, норные, в ужасе бежали перед гибельной стихией и доверчиво укрывались за фронтом русских полков, видя в людях своих защитников.
Солдаты передовых полков, матерясь, отложили фузеи и принялись ратоборствовать с огненным супостатом необычным оружием – метлами из пучков прутьев, которыми они забивали пламя. Оказывается, был предусмотрен и такой оборот, и для него было припасено оружие. Битва с огнем продолжалась весь день и всю ночь, и он отступил вслед за породившей его ордой.
На следующий день армия вновь выступила вперед, двигаясь в двух гигантских каре, и тогда стало ясно, что сам огонь был не так страшен, как черная выжженная пустыня, которую он оставил за собой. Растоптанная тысячами ног гарь встала густым удушливым черным облаком. Она забивалась в рот и в ноздри, перехватывала горло смертельным обручем, выедала глаза. Она с ног до головы покрывала людей и лошадей, они защищались от нее, заматывая лица и храпы коней мокрыми тряпками, оборачивая ноги и лошадиные копыта мешковиной. Полки стали похожи на легионы демонов, восставших из ада.
Первую ночевку армия провела стоя, никто не решался лечь в степное палево, еще таившее недогоревшие угли. Солдаты пытались дремать, сплотив ряды и привалившись друг к другу, опираясь на фузеи. Офицеры устроились спать на возах. Генерал-фельдмаршал Миних, желая одушевить войска, демонстративно разгреб ботфортами гарь, подстелил чепрак, положил в головах седло, лег… И встал, велев слугам прибрать конскую снасть, пока не прогорела. Слов утешения не нашлось даже у него. Антон-Ульрих, его пажи и слуги всю ночь проторчали стоя, удерживая за повод лошадей, и так и не сомкнули глаз – только денщик Васька без зазрения совести дрых где-то на повозке.
Утром стали беситься и вырываться кони. Казаки удерживали их, немилосердно лупцуя ногайками. А вот драгунам, неискусным в верховой езде, пришлось совсем худо – они так и летели кувырком из седел, а их клячи, обретя предсмертную резвость, уносились вскачь, развив хвосты и гривы, навстречу собственной гибели в спаленной степи. Те, которых удавалось удержать, падали, судорожно вытянув тощие ноги, хрипели в кровавой пене на губах и околевали. Застучали пистолетные выстрелы – солдаты из жалости добивали своих одров. «Драгуны наполовину пеши!» - доложили Миниху к исходу дня. «То ли еще будет», - обреченно махнул рукой в огромной краге генерал-фельдмаршал и велел продолжать движение.
На третий день, после очередной бессонной ночевки стоя, вместе с лошадьми стали падать люди; подбирать их не было сил и времени. Их так и бросали в гиблой черной степи – не на поклев воронью, потому что даже птицы разлетелись от огромного пепелища.
Зато третью ночь все спали мертвым сном вповалку, прямо среди сгоревших трав. Если бы татары были
