манеж или в фехтовальный зал – готовить к походу не только ум, но и тело.
Между тем огромная северная империя долго и трудно копила силы для ответного удара, стягивая отовсюду войска, «взывая к своим храбрым сынам», которых рекрутские наборы по отдаленным губерниям отрывали от крестьянской сохи и заталкивали в солдатские ряды, клепая в Туле новые фузеи, отливая в поту уральских заводов бронзовые и чугунные пушки, сколачивая на Брянских верфях неказистые, но крепкие корабли для перевозки войск… И вот наконец огромное воинство российское пришло в движение и выступило, двинулось, тронулось с места, подобно огромной монолитной глыбе, увлеченной обвалом, и покатилось через пространство навстречу своей судьбе.
Представив своему сопернику, ирландцу, французскому выученику и ветерану русской службы генерал-фельдмаршалу Ласси вновь штурмовать Крым, хитроумный Бурхард Кристоф Миних нацелился на этот раз на более доступную, но не менее важную добычу – сильный укрепленный османский порт в северном Причерноморье Очаков, лежащий на удобных для мореходства длинных лиманах Днепра и Буга. В лето от Рождества Христова 1737-е Миних вел за собой гигантскую воинскую силу Первой армии – пехотные полки Владимирский, Сибирский, Кексгольмский, 1-й Московский, Ярославский, Тобольский, Белозерский, Санкт- Петербургский, Нарвский, Астраханский, Бутырский, Смоленский, Черниговский, Суздальский, Ростовский, Великолуцкий, Ладожский, Псковский, 2-й Московский, Воронежский, Новгородский, Капорский, Киевский, Архангелогородский, Вятский, Выборгский, Шлиссельбургский, Рязанский, Троицкий; полки ландмилиции Белгородский, Курский, Севский, Брянский, Путивльский, Борисоглебский, Белевский, Новооскольский, Орловский; драгунские полки Троицкий, Ингерманландский, Московский, Киевский, Рязанский, Нарвский, Тобольский, Санкт-Петербургский, Сибирский, Тверской, Новотроицкий, Рижский, Пермский, Ревельский, Новгородский, Владимирский, Архангелогородский, Вятский, Луцкий, Каргопольский. А сверх того лейб-гвардейских три батальона, по одному от полков Преображенского, Семеновского и Измайловского, конной гвардии два эскадрона, эскадрон Минихова кирасирского полка, артиллерия и инженерный корпус. Сколько строевых и нестроевых солдат насчитывало это огромное воинство, рождавшее воспоминание о ратях Аттилы и Александра Македонского, навряд ли ответил бы точно даже сам генерал-фельдмаршал Миних, но ниникак не менее 60 или 70 тысяч; а ожидалось, что на походе присоединятся еще запорожские и донские казаки!
Среди блестящего сообщества полководцев, которых собрал под свою руку Миних, словно Агамемнон вождей ахейских, было немало знатных особ. Трое братьев всесильного любимца царицы Бирона - Карл, Магнус и Густав, все в генеральских чинах, имели высокие должности, однако ни для кого не было секретом, что этим троеглазием зрит за происходящим на театре войны их державный брат. Первую дивизию вел высокородный принц Гессен-Гомбургский Людвиг. Генералитет составился более чем наполовину из уроженцев различных немецких земель, сделавших отличную карьеру на русской службе и мечтавших о еще лучшей. Несколько русских генералов, среди которых выделялись предводитель первого неудачного похода на Крым генерал-лейтенант Михайло Леонтьев и прежде опальный старый воин генерал-аншеф граф Румянцев, были ценны своим боевым опытом.
К этой воинственной плеяде, исполненной честолюбия и храбрости, смелых надежд и затаенных опасений, внешнего дружества и непримиримого соперничества, и прибыли из Санкт-Петербурга герцог Брауншвейгский Антон-Ульрих со своим крошечным «двором», состоявшим из пажей фон Мюнхгаухена и фон Хоима, кучки слуг и конюхов, а также герцогского денщика Васьки. По молодости лет и неимению военного опыта Антон-Ульрих именовался неопределенным словом «волонтер», и хотя был вхож в «круг вождей», никакой определенной должности не занимал. Впрочем, этого ему было довольно, и он жадно смотрел, слушал и – учился!
Генерал-фельдмаршал Миних был любим своими солдатами, вернее, умел быть любим ими. Прибывший в Россию еще на закате великого царствования Петра в качестве военного инженера, он провел здесь достаточно времени, чтобы узнать страну, ее людей и понять многое. До сих пор говоривший по-русски с заметным немецким акцентом, он, тем не менее, в совершенстве владел теми простонародными выражениями, которыми объяснялись между собою русские солдаты. Матерно генерал-фельдмаршал ругался столь виртуозно, что даже русский генерал-майор Хрущов, признанный в Первой армии знаток этого лексикона, поглядывал на него с уважением. Сам происходивший не из титулованной знати, Бурхард Кристоф Миних не упускал случая вылезти из своего удобного возка и приветливо поговорить с проходящим пехотным полком или, взобравшись в боевое седло, тяжелой рысью проскакать вдоль строя, подбадривая солдат едреной шуткой и добрым словом. «Батька наш Богдан Христофорыч , виват!» - радостно кричали солдаты, и их пыльные шляпы и грязные парики летели вверх. Наблюдая за подобной сценой, Антон-Ульрих Брауншвейгский как-то раз признался Мюнхгаузену:
- Простые люди этой страны напоминают мне детей. Они столь же наивны душой и столь же не умеют ограничивать себя ни в добродетели, ни в пороке… Но, главное, они так же отзывчивы на простую ласку, доверчивы к тому, кто добр с ними, или кажется им таковым. Они готовы прощать ему все и следовать за ним всюду!
Не одним лишь ласковым словом снискал опытный воин Миних солдатское расположение. Петр Великий не знал предела своим силам в могучих до безумия стремлениям своих, и того же требовал от шедших за ним. Поэтому густо устлал дороги своих побед и поражений солдатскими костями – обычному человеку не под силу было выдержать бремя, которое нес северный титан. Генерал-фельдмаршал Миних хорошо знал, где наступает предел солдатским силам, и незадолго до этого всегда давал своему войску отдых – достаточный, чтобы подкрепиться сном и едой. Он вдоволь кормил солдата походной пищей – сухарями, кашей и даже мясной убоиной. Давали и водку – солдатское утешение. Миних не страшился для этого отягчать свои походы грузным обозом и ревущими стадами обреченного на заклание скота, твердо зная, что где проиграет в быстроте – выиграет в солдатских силах. Солдаты тысячами мерли и в походах Миниха, но это не умаляло их доверия генерал-фельдмаршалу. «Противу чумы да холеры даже Богдан Христофорыч не могет, - судачили у бивуачных костров усатые служаки. – И супротив неприятеля раз совладает, другой раз – сам бит. Но добер, батька, и нашего брата-солдата понимание имеет!»
Популярен был Миних и среди офицеров, при чем почти по той же причине. На его уютной квартире при стоянках и в обширном тенистом шатре на походе можно было приятно отдохнуть, выпить хорошего вина, послушать лихие распевы солдат-песенников или берущий за душу голос какой-нибудь местной певуньи, выслушать занимательные беседы много повидавших генералов о былых баталиях и приключениях. Бурхард Кристоф Миних собирал из своих иностранных и русских сподвижников некое подобие походного общества, жившего подобием светской жизни. Все прекрасно отдавали себе отчет, что так старому хитрецу удобнее держать под своею рукой эту блестящую военную и придворную братию и выведать, что у кого на уме, и все же любили эти вечерние ассамблеи у Миниха.
***
До среднего течения Днепра армия спустилась на бесчисленных речных судах и галерах Брянской флотилии. Сгрузившись на берег с великим шумом и столпотворением, войска стали тотчас строиться в походные порядок и выступать к Бугу. Начиналось лето, кругом украшалась буйными цветами украинская равнина, высоко в синеве щебетали птицы, и солнце сияло радостно – ликующей природе не было дело до копошащегося огромного людского муравейника у торжественно сверкающей ленты Днепра.
Поначалу войска шли весело, с песнями. Перед пыльными колоннами пехоты выскакивали вперед удалые ложкари, и, отстукивая деревянными ложками такт, пускались вприсядку, выкидывая коленца. Взвивался звонкий молодой голос запевалы, и шагающие с фузеями на плечах роты подхватывали строевую. Отставая даже от споро шедшей пехоты, вразнобой плелись драгунские эскадроны на тощих, худо выезженных лошадях. Высокомерно поглядывая на «ездящую пехтуру», их легко обгоняли «доброконные» и нарядные всадники гусарского корпуса, созданного тщанием самого Миниха из сербов, венгерцев, валахов и прочих вольнолюбивых народов. Присоединившиеся к войску полки запорожских казаков на своих низкорослых сильных бахматах уходили далеко вперед, разворачиваясь на пути армии завесой чутких разъездов. Они-то хорошо знали, насколько обманчив покой на многострадальных землях Запорожья, и как словно ниоткуда умеют появляться здесь татарские чамбулы .
Однако подлинно сказочным зрелищем перед взором герцога Брауншвейгского, барона Мюнхгаузена и иных шедших с армией молодых иноземцев предстал тянувшийся за ней на множество верст обоз, в котором воплотился весь многообразный уклад огромной полувосточной империи. До тридцати тысяч самых разнообразных возов, на которых следовали провизионные и боевые припасы на многодневную компанию, разобранные мосты для преодоления рек и полевые укрепления, обильный офицерский багаж и еще множество добра самого разнообразного и невообразимого назначения, влекли медлительные круторогие волы, голосистые ослы, колченогие крестьянские клячи и упитанные тяжеловозы. Длинноусые украинские крестьяне-возчики в широкополых шляпах и вышитых по вороту рубахах понукали воловьи упряжки меланхоличным: «Цоб-цобэ!». Офицерская челядь, следившая за «движимым имуществом» своих бар, применяла привычное: «Но-о-о! Тпр-р-ру!» или крыла матом. Широкоскулые погонщики-калмыки в засаленных халатах и войлочных малахаях взвизгивали так, что вскачь пускались не только обозные повозки, но и предназначенные в солдатский котел стада ревущей и блеющей скотины.
Влача тяжелые, матово поблескивавшие под солнцем тела орудий и разобранные артиллерийские лафеты, мерно шествовали огромные двугорбые звери, все в облезлой шерсти песочного цвета, на длинных мозолистых ногах и с головами, уродливыми и горделивыми одновременно.
- Гляди, братцы, вель-блуд, вель-блуд!! – кричали, указывая на них, солдаты.
- Животное сие обитает в пустынях и именуется Camelus! – вспомнив картинки из трактатов о путешествиях в Азию разъяснил Антон-Ульрих пажам, во все глаза уставившимся на чудище.
- Мы же зовем его «вель-блудом», то есть много ходящим, или попросту: «верблюдом», - охотно добавил случившийся подле молодой русский гвардейский офицер, высунувшись из окошка своего возка, в котором с прохладцей следовал «на войнушку».
Большинство высших чинов, почти все офицеры и даже сержанты лейб-гвардии, сплошь происходившие из старинных русских фамилий, не обременяли себя походным маршем в пыли и под жарким солнцем. Они ехали в собственных экипажах, где к их услугам были мягкие подушки и прохладное вино в ведерке с тщательно сберегаемым слугами льдом. На ночь они становились в
