Мюнхгаузен не сомневался. Конфессиональные же различия мало заботили его – Антон-Ульрих тоже не стал отказываться от отеческой веры, женившись на Анне Леопольдовне… «Тоже мне, сравнил!», - подумал Мюнхгаузен и в сердцах сплюнул.
Голицыны тоже собирались уезжать из Петербурга. Своего дома у квасника в столице не было, в съемных апартаментах они с женой пробыли недолго: собирались в подмосковное имение князя. Голицын вышел из своего прежнего оцепенения и весело суетился, покрикивая на старого слугу да кухарку, собирая в дорогу нехитрую поклажу. Мюнхгаузена несколько удивило, что, когда он отрекомендовался в прихожей, любимая княжна Елена не выпорхнула к нему с обычным радостным щебетанием. Однако он утешил себя мыслью, что постеснялась при отце. Князь Голицын дружески принял барона и искренне протянул ему руку, однако вид у него был несколько сконфуженный, словно приход Мюнхгаузена доставил ему досаду.
Чутьем опытного солдата превидя неладное, барон сразу перешел к делу.
- Князь… Ваше сиятельство! – официально начал он. – Ныне вы уже не скажете, что плохо знаете меня. А, следовательно, вам ведомо, что я человек чести. Хотя я пока не так богат, как мне бы хотелось, однако благодаря известным обстоятельствам передо мной открыты большие возможности. Ручаюсь, что я не упущу их, ежели только княжна Елена Михайловна, дочь вашего сиятельства, соблаговолит принять мое предложение… Руки, сердца и честного имени фон Мюнхгаузенов, которое станет и ее именем, если она соизволит…
- Барон, подождите, - князь с несколько виноватым видом прервал его. – Что до меня, я бы не желал своей дочери лучшей партии… Однако…
- Что однако?! – воскликнул Мюнхгаузен, во второй раз чувствуя перед этим человеком, как рушатся его воздушные замки. – Так говорят, когда хотят отказать! Скажите же честно!!!
- Барон… Мальчик мой, - князь посмотрел на него с сочувствием, как на сына. – Я позову к тебе Елену. Пусть сама объяснит все…
- Но… но… Но она же любит меня! Она говорила!! Как?! Что?! Почему?!
- По кочану, как говорят у нас, у русских. Сам никогда не понимал баб! Я позову. Поговори с ней. Проси! Умоляй! Бог милостив, авось снова слюбится!
Мюнхгаузен в отчаянии вцепился в свой напудренный парик, сорвал его и бросил об пол. Этот переход от самых радужных надежд к полному отчаянию был для него чересчур, и он с ужасом чувствовал, как перестает владеть собою и летит в ад, как тогда, под Очаковом, когда в его коня попало ядро…
К счастью, княжна Елена заставила его ждать долго, дав время немного успокоиться и даже кое-как приладить парик на место. Из дальней комнаты доносились голоса – князя, настаивающий, и еще женские, словно жалобно просящие о чем-то. Наконец княжна Елена вышла к нему, вместе с калмычкой, которую называла Авдотьей Ивановной. Мюнхгаузена поразила перемена, произошедшая с ее милым и живым круглым личиком – оно снова было бледной маской страдания, как тогда, когда он впервые увидел ее на шутовском представлении.
- Елена… Михайловна! – барон разом потерял хрупкие остатки спокойствия и пылко бросился к ее ногам. – Прошу, не отвергай меня! Не делай меня самым несчастным человеком в мире! Ради Бога…
Тут, при виде этой холодной трагической маски, слова застряли у него в глотке, и он закрыл лицо руками и разрыдался, как ребенок…
Буженинова заговорила первой:
- Что, женишок иноземный, - сказала она, - за Еленой пришел? Так-то вышло, что пришел свататься, а вышло – прощаться. Я одно пророчила, а судьба – иное. Не хочет она тебя, сердце ее так подсказало. Ты ступай себе и езжай поскорее в Ригу, а то дверца-то захлопнется…
- Какая дверца? Почему – дверца? – сквозь слезы нелепо переспросил барон. – И откуда вы, сударыня, знаете про мое новое назначение?
- Авдотья Ивановна многое знает… - с удивительной для Мюнхгаузена сталью в голосе сказала княжна Елена. – Она все верно сказала. Словом, давайте попрощаться. Вы ведь отлично умеете отступать в тень в решающий момент. Так, господин барон?
- Не так, – начал было Мюнхгаузен. – Нет, не так! Я понимаю, о чем вы. Вы не можете простить мне, что я не настоял тогда, не спас вашего отца от этой варварской потехи в ледяном доме… Видит Бог, я хотел, князь сам отказался… Сам сказал мне… Я не мог…
- Вернее, не хотел, - безжалостно прервала его княжна Елена. – Вот, Авдотья Ивановна сумела и убедить его спастись, и спасти своей смелой решимостью! А вы… воин… дворянин… Вы постыдно отступились от попавшего в злую беду благородного человека, чтобы не потерять авантажного положения при дворе! Вы… вы трус и лгун, барон, - тут ее лицо передернула мучительная судорога, и закончила она уже совсем по простонародному. – И дурак же ты, коли пришел сюда нынче!
- Я пришел, принцесса Елена, просить вашей руки. Если вы сменили свое расположение ко мне на гнев – ваша воля! Видит Бог, я виноват без вины. И я уйду. Может, я и лгун, но правда в том, что без вас у меня не будет жизни. Совсем! Пустота вместо жизни. В Ригу я отправляюсь лишь на некоторое время. Затем я вернусь в Санкт-Петербург. Так сказал мой патрон, принц Антон-Ульрих. И когда я вернусь, я вновь брошусь к вашим ногам молить о прощении.
- Не вернешься ты в Россию, - резко сказала Буженинова. – И княжна тебя нипочем не простит. Тут и говорить не о чем. Антон твой Ульрих зря обещания направо и налево раздает, ежели он над своей судьбой не властен. Едешь ты, барон, в Ригу – и слава Богу! Радуйся. Любит тебя судьба. Будешь с немцами своими пиво попивать да про Россию байки рассказывать. И никто тебе не поверит, хотя все, что ты рассказывать станешь, - чистая правда. Кто у тебя на родине поверит в дворцы ледяные да в пироги, из которых карлики выскакивают? Вралем записным тебя объявят. А ты все равно рассказывать будешь, не удержишься. Потому что говорить очень любишь – красиво да гладко…
- Вы не можете знать, что со мной случится, сударыня, - застонал барон. – Может, я выйду отсюда и паду мертвым на снег! Может, пронжу себя шпагой… Книга моей судьбы еще не написана…
- Написана, еще как написана! – черные, маленькие глаза калмычки блеснули древним, колдовским блеском. – Только ты, барон, про то не знаешь. И жить тебе еще долго, помянешь мое слово.
- Мне не жить без нее, какое мне дело до ваших слов, предсказаний, пророчеств! - Мюнхгаузен неожиданно взорвался горькой злобой. – Что за несчастный Рок владеет мною?! Всегда, всегда пророчат мне зло, и оно сбывается, сбывается!!!
Он рванул на груди ворот колета, душивший его, словно руки врага, вскочил и, не замечая пути, бросился вон, забыв в прихожей у Голицыных плащ и шляпу. Он бежал прочь, скользя и падая, шпага больно билась в ногах, прохожие в страхе шарахались от него, а кучера карет сдерживали коней, чтобы ненароком не раздавить ошалелого офицерика.
- Прочь!.. Прочь!.. В Ригу!.. В могилу!.. К черту!.. Фортуна, Фортуна, жестокая стерва, за что?!
Княжна Елена молчала, глядя ему вслед, только очень побледнела и сцепила руки, как будто что-то отчаянно решала для себя и решить не могла. Буженинова посмотрела на нее с упреком:
- Задурила, Еленка? Смотри, какой кавалер к тебе сватается! Не жалко тебе его? Всем хорош – и красив, и пылок, и не робкого десятка!
- Он трус, Авдотья Ивановна, - топнула ножкой княжна. - Батюшку спасти не пожелал…
- Полно, девка, немец он, у них слову иная цена, - Буженинова заговорила с сердечным участием к несчастному барону. - Сказал князь: не буду, мол, спасаться, немчик и отступился. А ты его так-то! Знаю, не переупрямить тебя, но… Простила бы ты, да ехала бы с ним, упрямая…
- Не поеду я, матушка Авдотьяя Ивановна, - грустно и как-то покаянно сказала княжна, - Знать, на роду мне так написано! С вами и батюшкой останусь…
- С нами? – оскалилась Буженинова. – Горе мыкать? С ним езжай, да навсегда! Не возвращайся, слышишь!
Княжна Елена вдруг залилась рваным нервным румянцем, ее полные губки задрожали; чувствовалось, что она с трудом сдерживает крик, слезу, истерику.
- Позвольте мне, сударыня супруга моего отца, самой решать свою судьбу! Мне не надобны советы колдуньи, тем более в делах сердечного влечения!
- Чудишь девка, - вздохнула Буженинова. – Княжья в тебе кровь, никогда меня ровней себе считать не будешь, хоть бы мне трижды за отца твоего выйти… И он – тоже…Ну, Бог тебе судья, свершай свой путь, как ведаешь. Только ведь приведет путь тебя нынче же ночью на квартеру к немчику этому горемычному - прощаться, чует мое сердце… Так может, поразмыслишь еще, Еленка, да сладится у вас?
- Что ты говоришь, колдунья?! Как смеешь?! Он противен мне…
- Мил он тебе. Да только ты отца жалеешь. И немчика этого пожалеешь нынче. Эта жалость в тебе больше любви.
- Так Бог нам заповедовал…
- Бог любить друг друга заповедовал! И жене к мужу своему пристать! А ты с этой жалостью, Еленка, упустишь, как пить дать, счастье свое бабье. Просидишь так подле отца до старых дев, а после за нелюбимого выйдешь – все одно уж будет. В России так сплошь да рядом бывает, через жалость эту! Устала я здесь. Жалеют здесь все – и себя, и других. Но не любят. Я вот своего мужа, отца твоего, люблю. В ледяном доме его отогрела. А ты жалеешь… А не жалость ему нужна, любовь. И тебе любовь нужна, как и всем прочим, да ты, упрямая, знать этого не желаешь! Хотела я тебе добра – да не выходит. Сто раз еще пожалеешь, что с кавалером немецким в Ригу не уехала, да поздно будет!
***
Княжна Елена действительно пришла на квартиру к Мюнхгаузену – тайно, таясь от людей под плотным капюшоном, поздней ночью перед самым отбытием барона в Ригу. Осталась до утра – и все то о любви своей плакала, то прощения просила. И Мюнхгаузен тоже плакал, тоже просил прощения и пообещал ей, что непременно вернется, и очень скоро! Приедет к Голицыным в подмосковное имение – снова просить руки княжны, а сватом станет его патрон, принц Антон-Ульрих… Очень русское было прощание – между стыдом и любовью, несбыточной надеждой и вечным расставанием.
Воды разлуки уже смыкались над ними, и новой встрече не суждено было осуществиться. Ибо власти Анне Леопольдовне и Антону-Ульриху оставался всего только год, к престолу уверенно и безжалостно шла Елизавета, а всех друзей правительницы и ее незадачливого мужа ожидали ссылка и немилость… Кроме барона фон Мюнхгаузена, который по стечению обстоятельств, которое поначалу почел за немилость Рока, в нужное время оказался в нужном месте – в Риге, далеко от зыбкого и ненадежного Санкт-Петербурга, где ночью засыпали при одном правителе, а просыпались при другом.
Глава 4. Золотой ключ.
Саксонский посланник граф Мориц Линар в жизни не встречал такого странного и превратного места, как Санкт-Петербург. Все здесь было двусмысленно, непонятно, недосказано – и для него, и для правительницы Анны, и для прочих обитателей Парадиза, как любили именовать северную столицу России ее жители. Повелось сие еще с Петра Великого! Линар представлял себе Парадиз, рай, совсем по-другому: как залитый солнцем сад, с тонкими и ясными очертаниями, журчанием фонтанов и светом, льющимся отовсюду. Хотя и не сомневался – ему никогда не узреть сего благолепия воочию. Для Линара, закоснелого и не кающегося греховодника, Богом уготовано прямо противоположное место. Ну да это когда еще будет, а покуда граф Мориц еще посрывает цветы
