слишком. Всё равно никуда она не денется, от меня не уйдёшь, всему своё время.
МАТЬ
(сердитым тоном)
– И не держи ты руки за спиной, когда идёшь по улице. Ты же не под конвоем. Сколько раз тебе говорить надо.
СЦЕНА 7. НАТ: Солнечный майский день. Тот же сарай за домом Панкратова, та же голубятня, от захвата с сеткой на ней осталось несколько сломанных реек.
ПЕРСОНАЖИ: ПАНКРАТОВ – 18 лет.
Панкратов возле сарая отрабатывает приёмы рукопашного боя. Бьёт, чаще ногами, по висящему на стене старому матрасу, на котором начерчена фигура человека. Боевая стойка, удары и имитация ударов у Панкратова совсем не похожи на элементы спортивных единоборств. То, что и как он делает, больше похоже на драку, в которой с его стороны – расчётливая демонстрация агрессии и жестокости. Видно, как Панкратов сосредоточенно настраивается на схватку и с какой-то буйной остервенелостью нападает на воображаемого противника. С очень низкой стойки он бьёт нарисованного человека по туловищу, в горло кулаком, ладонью, сжатыми и растопыренными пальцами, пинает его по ногам, в пах, в живот, хватает противника как бы за плечи и резко в прыжке бьёт головой. В разной последовательности и в ошеломляющем темпе всё это действо повторяется несколько раз и заканчивается тем, что Панкратов срывает матрас со стены, перебрасывает через себя, высоко подпрыгивает и втаптывает его в землю.
СЦЕНА 8. ИНТ: То же время, та же комната в квартире Панкратовых.
ПЕРСОНАЖИ: ПАНКРАТОВ – 18 лет. МАТЬ.
Панкратов за своим письменным столом, закрывает и откладывает в сторону учебник истории СССР. Тут же ещё другие учебники, тетради. Панкратов встаёт из-за стола, выходит из комнаты, надевает кеды.
МАТЬ
– На тренировку?
ПАНКРАТОВ
– Как всегда. Сегодня же суббота.
МАТЬ
– А когда выпускные экзамены начинаются?
ПАНКРАТОВ
– На следующей неделе.
СЦЕНА 9. НАТ: Тёплый, светлый вечер в конце мая. Старый, заросший, неухоженный сквер.
ПЕРСОНАЖИ: ПАНКРАТОВ – 18 лет. ЧЕТВЕРО РАЗНОВОЗРАСТНЫХ МУЖИКОВ – трое сидят на скамейке, один перед ними на корточках, не обращая внимания на прохожих, распивают спиртное, громко сквернословят, швыряют мусор в кусты.
ПАНКРАТОВ
(задиристо)
– Привет, бичи позорные! Быстренько всё убрали за собой и сами убрались отсюда.
ОДИН ИЗ ПЬЯНЫХ МУЖИКОВ
(самый здоровый)
– Не понял. Чего тебе надо, щенок?
ПАНКРАТОВ
(с явным желанием раздразнить пьяную компанию)
– Чтобы вы ушли, и чтобы рож ваших я здесь больше не видел.
ТОТ ЖЕ МУЖИК
– А если не уйдём?
ПАНКРАТОВ
– Да куда вы денетесь, козлы вонючие!
Такой дерзости и таких обидных слов этот самый здоровый мужик уже не выдерживает и без опаски нападает на Панкратова. Панкратов сбивает его с ног одним ударом. Другие мужики тоже, гурьбой, с хмельным азартом, нападают на Панкратова. Один из них при этом успевает даже разбить пустую бутылку о край скамейки и вооружиться «розочкой». Но в результате стычка с Панкратовым заканчивается для них очень плохо. Издавая протяжные стоны и корчась от боли, все они валяются на земле, в том числе и тот, что с разбитой бутылкой в руке.
СЦЕНА 10. ИНТ: Июнь. Та же квартира Панкратовых.
ПЕРСОНАЖИ: ПАНКРАТОВ – 18 лет. МАТЬ.
Панкратов возвращается с работы домой.
ПАНКРАТОВ
(устало, с порога, видя, что мать дома)
– Как же всё-таки хорошо, что не надо больше в школу ходить. Хоть поесть и поспать спокойно можно.
МАТЬ
(подсаживаясь к сыну, допивающему чай, и передавая ему заказное письмо из института и повестку из военкомата)
– Извини, сама расписалась в получении. Вдруг что-то важное в этом письме. И военкомат всё равно не отвяжется.
На повестку Панкратов не смотрит, а сразу распечатывает толстый почтовый конверт. В конверте его документы, какие подают при поступлении в высшее учебное заведение, и сопроводительное письмо на официальном бланке Свердловского юридического института.
ПАНКРАТОВ
(читает вслух)
- Приёмная комиссия возвращает вам документы и сообщает, что согласно действующему законодательству вы не вправе обучаться на очном отделении высшего учебного заведения, так как обязаны после окончания производственного технического училища отработать четыре года на соответствующем предприятии.
ПАНКРАТОВ
(вставая из-за стола в крайнем возбуждении, нервно, с
ошарашенным видом, срываясь на крик)
– Вот зачем ты заставила меня идти в эту ремеслуху, если такое правило есть!
МАТЬ
(заметно расстраиваясь вслед за сыном)
– Да откуда же я знала об этом.
ПАНКРАТОВ
– Так узнала бы вначале! Нельзя было разве устроить меня куда-нибудь на самую примитивную работу, без каких-то там обязательств и отработок.
МАТЬ
– Нельзя, потому что лет тебе тогда было мало и никуда не брали, даже разнорабочим.
ПАНКРАТОВ
– Тогда надо было в школе оставить, я же хорошо учился.
МАТЬ
– Тоже нельзя было. Забыл, что ли, как я заболела тогда, ноги отнялись. Хорошо, вылечили. А если бы нет, кто бы тебя кормил, в училище хоть стипендию платили. Потом, если честно, я боялась, что ты без профессии останешься. У нас тут шпана одна кругом, заманили бы тебя в свои дела и не доучился бы ты ни в какой школе, целых три года надо было тянуть. И мало ли что со мной могло случиться. Если бы отец ещё жив был.
ПАНКРАТОВ
– А что толку-то от такого отца, даже если бы он и был. Вот драться меня научил, в карты мухлевать да на гитаре брякать, счастье какое. А зачем мне всё это. Был бы нормальным человеком, так сам жил бы ещё, и мы бы с тобой не прозябали среди этих сараев. И мне не пришлось бы после восьмого класса кувалдой махать. Закончил бы дальше, как все, дневную школу и не врал бы никому, что отец у меня когда-то чем-то заболел и умер.
МАТЬ
(слегка недовольным тоном)
– Погоди, сынок. Не можешь ты отца судить по всей строгости, не зная, как и почему он за решёткой оказался.
ПАНКРАТОВ
– А я и знать не хочу, я же вот не за решёткой.
МАТЬ
(убеждённо, всё более с суровыми нотками в голосе)
– И, слава богу. Но не зарекайся, жизнь она всякие выкрутасы выделывает. А теперь помолчи и послушай, что я тебе скажу про отца. Он сам всю жизнь страдал, что у него судьба такая. Ему всего годик был, когда мать бросила его и уехала за границу, во Францию вроде. Она артисткой была. Обещала вернуться, но не вернулась. Это сразу после революции было, чёрте что тогда творилось. Отец тоже отказался от него, так как женат был на другой женщине. У неё свои дети были, и ни о каком ребёнке со стороны она даже слушать не захотела. И рос он никому не нужный у тётки, а фактически на улице, без ухода и воспитания. Никто им не занимался. Потом он лет в семь убежал от неё и стал беспризорником. Воровал, конечно, бродяжничал.
ПАНКРАТОВ
(хмуро)
– Ну и что! Ты-то зачем за него замуж пошла, пожалела, что ли?
МАТЬ
– Любила я его. И поверь, было за что. Он очень интересным и одарённым человеком был. Читал много, пел замечательно. Это ты его помнишь в основном, когда он пьяным был. А поженились мы не сразу, тебе уже лет шесть было. И фамилия у нас с тобой другая была, моя, ты же знаешь это.
ПАНКРАТОВ
– Знаю, конечно. А раньше почему не женились?
МАТЬ
– Раньше он говорил, что ему нельзя семью заводить.
ПАНКРАТОВ
– А потом что изменилось?
МАТЬ
– Потом он сказал, что ему надо другую жизнь начать. Думал, наверно, признает по всей форме жену с сыном, тогда семейное положение спасёт его от высшей меры. Да поздно всё это было. Он давно уже под особым надзором был. Короче, не получилась у отца твоего новая жизнь. В последний раз на свободе он особенно часто пил, проклиная и родителей своих, и детство, и тюрьмы, неделями пил, до умопомрачения. Ты же помнишь, творил, что попало.
ПАНКРАТОВ
– Ещё бы не помнить. Получается, рос я себе спокойно без
отца, а потом ты мне его подарила. А ты у меня спросила, зачем он мне такой!
МАТЬ
– И что бы ты ответил?
ПАНКРАТОВ
– Откуда я знаю.
МАТЬ
– Вот и я не знала тогда, как правильно поступить. Отец сказал, надо, значит, надо. Попробовал бы ты ему возразить.
ПАНКРАТОВ
(примирительным тоном)
– Ладно, мама, что было, то было. Надо успокаиваться. Ничего уже исправить нельзя. Отцов не выбирают и обратно не рождаются. А за что хоть его расстреляли?
МАТЬ
– Подробности я не знаю. Приехал какой-то мужик из Одессы, переночевал у нас тут, отец сразу уходить стал куда-то надолго, молчал, а дней через десять его забрали. Якобы за организацию каких-то разборок и беспорядков на зоне. Судили его одного закрытым областным судом в особом составе. Никакие адвокаты ничего сделать не смогли, всё решено было заранее. Свидание мне с мужем не дали. Поэтому не знаю, сынок, правда, не знаю.
ПАНКРАТОВ
(садясь за стол напротив матери)
– Не хочешь рассказывать, и не надо. Если ты считаешь, что мне лучше не знать этого, то пусть так и будет. Тем более, что это не имеет уже никакого значения. Нет его больше и точка. Но всё равно не могу понять, что за любовь такая и где ты его нашла?
МАТЬ
(тяжело вздыхая)
– Там и нашла, где он сам был. Война началась, дед твой на фронт ушёл. Мне шестнадцать, а трём сестрёнкам и двум братьям и того меньше, ни поесть, ни надеть нечего. Я и взяла как-то на работе в детдоме рваные чулочки для них. Чулки эти выбросить собирались. Не учла, что время военное и брать без спроса ничего нельзя было. Но я ж сама девчонка ещё, а завхозиха всё равно донесла, куда надо. Меня арестовали и сразу в общий лагерь под конвоем отвезли. Зоны там разные были, мужская и женская. Жили отдельно, а работали вместе. Приставать ко мне с первого дня стали. Короче, пропала бы я, если бы твой отец не увидел меня случайно. Я ему очень понравилась. Вот он и распорядился, чтобы меня не трогали. Даже сами охранники следили, чтобы никто ко мне не прикасался. И в работе мне помогали, поднести там что-нибудь тяжёлое. Конфеты мне передавали и даже сгущёнку откуда-то брали. Один раз ему отказали в свидании со мной, так в отместку по его приказу ни один барак на работу не вышел. Его очень все боялись. Правда, пока он жив был. Помнишь, как у тебя всех голубей разворовали, когда его не стало. Ну а потом, в конце войны, меня освободили, тоже не без его участия, и мы виделись с ним то на свиданиях, на одном из которых, кстати, ты и был зачат, то между сроками. А сроков этих по приговорам у него было больше, чем ему лет. Дома он бывал по два-три месяца всего. Последний раз только почти полгода. Друзей у него по всей стране хватало, статус такой. Он ведь и мать свою сбежавшую нашёл. До того ещё, когда за ним постоянный надзор установили.
ПАНКРАТОВ
– И как это, интересно?
МАТЬ
– А она после войны приезжала в Москву с гастролями. Он выследил её и хотел отомстить за то, что она не вернулась за ним и обрекла его на такую жизнь. Рассказывал, как шёл за ней от театра по улице, дышал ей в спину и финку в руке сжимал, которую специально для этого изготовил. А ударить не смог. Не потому, что она шла с каким-то сопровождающим в военной форме, а потому, что за руку держала мальчика лет десяти. Так она и не узнала, что старший сын чуть не зарезал её. А мальчик тот, выходит, родной дядя твой по этой самой французской бабушке. Может быть, и она жива ещё.
ПАНКРАТОВ
– Всё, мамочка, извини. Зря я так разошёлся, наорал на тебя. Но ты меня тоже
