Колола дрова!
— Ну нихрена ж себе, — протянул Маленький Камень, как зачарованный, уставившись на неё. — Это она-то слепая?!
Женщина неспешно выпрямилась и повернулась к ним, с размаху воткнув топор в треснувший чурбак. Ветер раздувал подол её длинного, до пят, платья, вернее, бесформенного чёрного балахона. Седые волосы были туго связаны в узел на затылке, плотно закрытые глаза провалились в глазницах. Её лицо, обтянутое тёмной сморщенной кожей, походило на череп.
— Де-действительно, слепая, — со страхом и благоговением выдохнул Маленький Камень, проворно срывая с головы шляпу.
— Хейапи, бабушка, — проговорил Мэтт и неловко поклонился. — Наколоть тебе дров?
Старуха засмеялась неожиданно мелодичным, молодым смехом, необычайно обаятельным, хотя сразу стало видно, что во рту у неё нет ни единого зуба. И голос её оказался таким же мелодичным, певучим и тёплым.
— Сама справлюсь, внучек. Уже справилась. Я привыкла.
— Как же вы это делаете? — робко подал голос Камень, выглянув из-за плеча Мэтта.
— Просто я смотрю не глазами, — объяснила Энн как само собой разумеющееся. — Вы из акацита?
— Да, мы племенная полиция, бабушка, — подтвердил Мэтт. Он понятия не имел, как она это узнала. — Хотим расспросить тебя кое о чём.
Тем временем Камень принялся старательно собирать разлетевшиеся из-под топора старухи поленья и складывать их у сарая.
— Хороший мальчик, — одобрила старуха, обратив к Мэтту своё слепое лицо.
Камень почти неслышно фыркнул, а Мэтт кашлянул и коротко представился:
— Я Мэтт Воронье Крыло, а его зовут Саймон Маленький Камень. Ты прожила вдвое больше зим, чем мы оба, бабушка, и видела куда больше.
— Это верно, — Энн снова засмеялась и закивала. — Что ты хотел узнать у меня, акацита?
И Мэтт, наконец решившись, рассказал ей о растерзанных трупах животных. Он очень осторожно подбирал слова и запинался, так что Энн в конце концов вскинула костлявую руку и прервала его:
— Я поняла тебя, акацита. Я не делала такого, мне это ни к чему.
— Я и не думал… — Мэтт запнулся. Он не мог кривить душою перед этой женщиной — увидев, как она ловко обращается с топором, он хотя бы на миг, но заподозрил её. — Уоштело, это не ты. Но для чего это было сделано? И кем?
Старуха помолчала, поджав сухие тонкие губы.
— Я слышала о таком, когда была совсем юной. Когда ещё смотрела глазами. Так делает человек, который хочет перестать быть человеком.
Камень ахнул, а Мэтт, наоборот, затаил дыхание.
— Что это значит? — наконец напряжённо спросил он, потому что Энн снова умолкла.
— Души мёртвых — нагийя — уходят к Бесконечному огню. Но наги сапа, чёрная душа, живёт между мирами, вечно странствует и никому не принадлежит, — проговорила старуха негромко. — И никто не принадлежит ей. Она творит зло с такой же лёгкостью, как добро. Наги сапа может принять обличье живого существа, но обычно это не человек.
— А кто? — выдавил Камень дрогнувшим голосом.
— Койот, — буднично объяснила Энн. — Тот, кто это делает, хочет стать наги сапа в обличье койота. Он ищет тех, кто поможет ему перейти на ту сторону.
— Но почему он убивает не диких зверей? — снова не вытерпел Камень.
— Потому что он не охотник, — пожала Энн худыми плечами. — Он не умеет охотиться, только и всего. Поэтом он берёт тех, кто подойдёт к нему сам. И ещё, акацита…
— Что? — почти со страхом выдохнул Мэтт. У него вся кровь заледенела. О Вакан, легче было стоять под дулом ружья какого-нибудь перепившегося алкаша, чем слушать про эдакое. К нему будто подступало само зло. Сама Смерть.
— Он откуда-то узнал, как это делается и для чего предназначено. А такое знание получает не каждый. Он нашей крови, акацита. Он — лакота. Или считает, что лакота.
* * *
Возвращаясь к «форду», Мэтт ярко представлял, как рвёт с места на полной скорости, не щадя покрышек и рессор. Если бы не Маленький Камень, он бы так и сделал. Вместо этого он повёл машину преувеличенно неспешно и наконец, съехал к обочине, едва лачуга Энн исчезла из виду за поворотом грунтовки.
— Что скажешь? — ровно поинтересовался он, снова нащупывая в бардачке сигареты.
— Я чуть не обосрался, вот что, — честно признался Камень. — Этот подонок убивает тех, кто будет провожать его куда-то там, потрошит и забирает головы. В жизни о таком не слышал.
Мэтт поморщился:
— Мы должны поймать его прежде чем он сделает это ещё раз, вот и всё.
— Угу, — пробубнил Камень. — Легко сказать. Значит, мы ищем того, кто считает себя лакота, узнал все подробности такой фигни и находится здесь не так давно, потому что эдакого раньше не бывало. Верно?
— Ну, допустим, — согласился Мэтт.
— И кто же подходит под это описание?
— Да кто угодно, — сержант чуть усмехнулся. — Ты, например. Ты лакота по крови, отсутствовал здесь три года, приехал недавно… ну и начал вытворять непотребное.
Он с удовольствием увидел, как вытянулась у мальчишки физиономия.
— Я-а? — прошептал тот, вытаращив глаза.
Мэтт не выдержал и расхохотался:
— Уоштело, я пошутил. На, закури.
Он дождался, пока Маленький Камень затянется дымом и неторопливо продолжал:
— На самом деле я бы сначала поискал тех, кто имеет какое-то отношение к умершим шаманам. Старуха не зря сказала, что такое знание не просто получить. Насколько мне помнится, — но это ещё надо проверить, — никто из них не оставил кровных родственников, но у них могли быть друзья, родственники друзей, словом, кто угодно — кто мог услышать про этих самых наги сапа и как ими стать, — он вдруг осёкся.
— Что? — с тревогой выпалил Камень, впиваясь взглядом в его лицо.
— Вспомнил, кто был близким другом шамана, недавно умер и оставил кровного родственника, — бросил Мэтт и торопливо завёл мотор.
— И кто же это? — Камень разинул рот.
— Сейчас узнаешь, — Мэтту нравилось его дразнить, нравилось, что он надулся, а то ишь, много о себе возомнил, умник.
Но Камень тут же взял реванш, заявив:
— А ты слышал, Крыло, что она еще сказала? Ну, Энн Глядящий Олень? Что я — хороший!
В голосе его звучало нескрываемое торжество.
— Не-а, не слышал, — отрезал Мэтт и прибавил скорость.
* * *
Их «форд» приближался к одинокому дому между холмами, где когда-то жил весёлый старик по имени Болтливый Дрозд. Он считался в Оглале кем-то вроде общинного шута. Над ним все беззлобно потешались, а он откалывал разные коленца, чтобы поддержать эту репутацию. Вот он-то как раз дружил с последним в Оглале шаманом по имени Орлиное Перо и помогал его похоронить по древним обычаям — в Чёрных горах. Теперь и сам Болтливый Дрозд лежал в могиле, но на местном кладбище.
— Он в прошлом году умер, по осени, — скупо пояснил Камню Воронье Крыло. — Но у него остался внук, который только-только школу закончил. Тоже в прошлом году. Но в колледж по правительственной программе, как ты, не поехал, прибился к этим бунтарям из ДАИ.
— Я его знаю? — живо осведомился Камень.
— Ещё как, — хмыкнул Мэтт, заглушив мотор. — Это же наша рок-звезда. Певцом кличут.
По мнению Мэтта, парень был чертовски талантлив, но свои таланты направлял не туда, куда надо. Его задиристые песенки, высмеивающие племенной Совет, Бюро по делам индейцев, шерифа и племполицию, немедля подхватывал весь бесстыжий молодняк. Никакого уважения к власти.
Мэтт несколько раз арестовывал Певца за участие в несанкционированных митингах, нарушение общественного порядка и сопротивление полиции. Тот был острым на язык нахальным засранцем, заслуживавшим каждый полученный от полицейских увесистый тумак. Но был ли он способен, унаследовав от деда некие знания о живых и мёртвых, воспользоваться этими знаниями из жестокого любопытства? Или с какой-то целью?
«Наги сапа — чёрная душа, живёт между мирами…» — вспомнил Мэтт слова старухи.
В доме, доставшемся Певцу от деда, никого не оказалось. Мэтт оглядел входную дверь, которая была не заперта, и откинул крючок, её придерживавший. Все в резервации, у кого дома было хоть шаром покати, сроду дверей не запирали, к чему? Так что сержант просто зашёл внутрь, поманив за собой напарника.
— Ордера-то нету, — помявшись на пороге, заявил тот, но вошёл.
— Законник, — буркнул Мэтт с насмешкой и невольным одобрением. — Ладно, мы только глянем, что у него тут.
[justify]В лачуге царил обычный пацанячий бардак. Не то, что у Мэтта, который поддерживал в своём жилище почти идеальную чистоту и порядок: каждая вещь на своём месте, всё строго функционально. Здесь же на койках в обеих комнатах валялась ношеная одежда, стены украшали пучки сухих трав и плакаты с очередными патлатыми то ли рокерами, то ли революционерами, в углу — грязная обувка и домотканые половики грудой. А на кухонном столе, хоть и отскобленном ножом — примерно такая же груда немытой посуды, исчерканные вдоль и поперёк тетрадные листки, несколько изгрызенных карандашей и пара худосочных книжек обложками вверх — какие-то Гинзберг и Керуак. Неодобрительно покачав головой, Мэтт принюхался, но ни сивушным духом, ни конопляным дымом
