— А вдруг бы сукин сын ожил и испарился? Ищи его сызнова потом. Преступника отпускать нельзя.
— У него две пули в груди, — напомнил агент. И он, и вертолётчик уставились на Мэтта во все глаза, как на диковинку какую-то. Понятное дело, он был для них дикарь дикарём.
Для них — дикарём, для бунтарей из ДАИ — продажным цепным псом… а ведь он только исполнял свой долг. Он и Камень.
— М-м, — промычал Мэтт, прикрывая глаза, и даже не демонстративно. — У вас аспирину не найдётся? Голова болит.
— Но, сержант, — не отставал фэбээровец, настырный, как чёрт. — жизнь вашего напарника должна быть для вас в приоритете.
Слова-то какие наворачивает!
— Я должен прежде всего пресечь преступление, — отчеканил Мэтт. — А Камень, как и я — акацита.
Он знал, что эти васичу, бледнолицые в отглаженных костюмчиках, ровным счётом ничего не поняли. И тем более не стал говорить им, что за Камнем присматривает старухин кот. Они бы решили, что он совсем рехнулся.
— Так где аспирин-то? — напомнил Мэтт, разлепляя веки, под которые будто песку насыпали. И забросил в рот пару капсул из протянутого ему пузырька. — Спасибо, пила майа.
Вертолёт начал снижаться, и агенты прилипли к окошкам. Вот она, поляна, вот они, колья. И распростёртое на земле, неподвижное тело Камня. Кота уже, разумеется, не было видно — заслышав стрёкот вертолёта, тот живенько убрался в кусты, не дурак.
Мэтт снова порадовался, что по взаимной договорённости всех участников этой операции было решено как можно дольше держать в неведении газетчиков, телевизионщиков и прочую братию.
Пока агенты и помощники шерифа табуном носились по поляне, фотографируя страшные находки, Мэтт присел на корточки возле Камня и привычно пощупал пульс у него на шее. Потом выдохнул с превеликим облегчением и уселся на земле, вытянув ноги. Не было никаких сил. Просто не было, и всё. Кончились.
По сторонам он даже не смотрел — только на осунувшееся, посеревшее и безмятежное лицо своего напарника.
— Эй, — тихонько позвал он. — Батарейки-то в диктофоне насмерть сели. Ты их когда вообще менял в последний раз, обалдуй хренов?
Камень, понятное дело, молчал. Дрых или притворялся, зараза.
— Так что только в городе выяснится, чего там записалось, — продолжал Мэтт. — Того и гляди, меня самого заметут за убийство, если ничего не удастся пришить тому уроду.
Но Камень не отреагировал даже на эдакое. Мэтт лишь крякнул.
Вдруг на него упала чья-то тень, и он вскинул голову.
Рядом стоял Джеки Шульц и смотрел на него непонятным, напряжённым взглядом.
— Так вы только вдвоём пытались поймать этого гондона? — негромко спросил он, кивнув в сторону кольев. — Чего ж вы не пришли к шерифу?
Мэтт вздохнул:
— О пропаже той бедной девчонки никто не заявлял. А то, что погибли индейские коняги да собаки… кому это надо? Твой шериф про такое и слушать бы не стал.
— Мог бы меня попросить помочь, — буркнул Джеки, отходя.
— Учту, — с облегчением крикнул Крыло ему вслед. Он, конечно, не стал говорить парню, что подозревал и его.
Подоспевшие парамедики с санитарного вертолёта уложили Камня на складные носилки и утащили. Подумав, Мэтт поднялся и поковылял за ними. Пока его действительно не упекли за решётку, надо было присматривать за Камнем. Теперь именно это стало его первоочередным долгом.
* * *
Мэтта никуда не упекли, хотя судебное разбирательство по факту смерти урода, то есть Фрэнка Генри Лоусона, двадцати четырёх лет от роду, белого, студента ветеринарного колледжа, состоялось, как и положено.
Мэтту пришлось написать такую гору бумаг, что руки отваливались. И до хрипоты отвечать на вопросы всевозможных служб. Его допрашивали и так, и эдак, пытаясь найти дыры в показаниях, но правда говорила сама за себя. Правда и голос дохлого урода на диктофонной плёнке, которую всё-таки удалось прослушать — запись на ней длилась вплоть до двух прогремевших выстрелов Мэтта.
Ему, можно сказать, повезло.
Ну и, пока Камень вылёживался в городской больнице, — его увезли аж в Миннеаполис, потому что доза парализатора, которую ему вкатил урод, предназначалась, как минимум, лошади, — Мэтт доставил домой старую Энн.
Кон Дождь В Лицо и Джереми Зимний Ветер прощались с ней чуть ли не со слезами, а старуха тепло их обнимала. За несколько дней своего пребывания в полицейской казарме она вычистила эту берлогу до блеска, перестирала молодым засранцам все найденные — видимо, по запаху — носки и закормила кукурузными лепёшками вместо опостылевших консервов. Мэтт строго прицыкнул на приунывших сопляков, поглядел на их расстроенные физиономии и разрешил навещать старуху у неё дома, по выходным. Те сразу приободрились.
— Бабушка, — проговорил Мэтт по дороге, глядя на сидевшую рядом Энн, чинно сложившую морщинистые тёмные руки на коленях, — ты сможешь очистить то место в Паха Сапа, которое осквернил своим поганым обрядом этот ублюдок? Чтобы выветрился даже запах его зла?
О том, что произошло на плоскогорье Бизонья Спина, в Оглале ходили лишь смутные слухи. История эта так и не попала в прессу, а непосредственные участники событий предпочитали помалкивать. В том числе старый Уолт Прыгающий Волк и Стрела. Однако Энн сразу узнала обо всех подробностях от проболтавшихся ребят.
Подумав, она спокойно кивнула:
— Смогу.
— Уоштело, я отведу тебя туда, — сдержанно проронил Мэтт.
— Прямо сейчас, акацита, — велела Энн.
— Прямо сейчас, — согласился Мэтт, посмотрев на неё. Её глаза по-прежнему были плотно закрыты, но от остроносого птичьего лица и костлявой фигуры веяло силой. Настоящей силой.
Виньян вакан.
И вот, вместо того, чтобы ехать домой со своими пожитками, Энн Глядящий Олень направилась прямиком в горы. В её холщовом мешке нашлись и пучки трав, и орлиные перья. Мэтт провёл старуху дорогой, по которой шёл впервые в ту ночь, когда урод волочил здесь Камня, и вступил вместе с ней на страшную поляну, утоптанную за это время десятками пар ног. Ни кольев, ни голов, ни пятен крови здесь уже, разумеется, не было, но то, что витало над плоскогорьем, всё ещё обдавало Мэтта промозглым вонючим холодом.
Он помог старухе разжечь костёр и благоговейно отступил назад, в тень зарослей сумаха, сев там на землю и склонив голову. На поляну он не смотрел, лишь слышал тихое монотонное пение Энн, чувствовал запах горящих трав.
…Передо мною покой,
И за мною покой,
Подо мною покой,
Надо мною покой,
Кругом со мною покой…
— Ты убил убийцу, — проговорила Энн своим мелодичным грудным голосом, безошибочно подойдя к нему. Мэтт вздрогнул и вскинул голову. Он, должно быть, задремал, пока она… пока она… Он потряс головой и хрипло вымолвил:
— Чтобы его не было.
Он вдруг вспомнил, как фэбээровцы — наверно, из самых лучших побуждений — предлагали ему помощь психолога, и криво усмехнулся, неловко поднимаясь с земли.
Над плоскогорьем веял свежий ветер, напоенный дымом костра и влажностью близкого дождя. Мэтт с наслаждением вдохнул этот ветер.
— Ты стал рукой Вакан Танки, акацита, — неожиданно сказала старуха, и Мэтт потрясённо взглянул на неё. Она улыбалась.
— А теперь проводи меня домой, — добавила она просто.
Кот ждал хозяйку у порога, тут же принявшись обтираться об её длинную юбку и гнусаво жаловаться на то, как с ним тут плохо обращались, гоняли по горам и всякое такое. Мэтт ему не мешал. Он чувствовал в душе какое-то странное умиротворение.
Пора было забирать Маленького Камня из больницы, вот что.
* * *
Мэтту не пришлось торчать в миннеаполисских пробках — больница, куда упрятали Камня, находилась на окраине. Он позвонил в приёмный покой и битый час терпеливо дожидался, сидя на скамейке в больничном сквере и мусоля книжку какого-то Макбейна про полицейских из Нью-Йорка. Те были круты. И небось, никогда не забывали менять батарейки в казённых диктофонах.
Наконец на крыльце показался Камень. Вернее, инвалидная коляска с восседающим в ней Камнем. Её ловко катила прехорошенькая смуглянка-медсестра.
— А я-то всё гадал, с чего ты здесь застрял, — проворчал Мэтт, подходя к ним. — Приветствую, мэм.
Медсестричка зарделась, Камень зафыркал, а Мэтт без церемоний вытряхнул его из этого средства передвижения и подпихнул к своему пикапу, дожидавшемуся на стоянке.
— Всего хорошего, мэм, — обернулся он к девушке.
— Спасибо, Луиза! — весело проговорил Камень, лыбясь до ушей, паразит.
— Садись уже, — прикрикнул на него Мэтт и забросил сумку с его пожитками в кузов.
Но, когда оба уселись в машину, и пикап резво покатил по шоссе, между ними повисло неловкое молчание. Вернее, это Мэтт молчал, Камень же, выставив локоть в открытое окошко, насвистывал что-то себе под нос. Покосившись на него, Мэтт кашлянул и наконец спросил:
— Ты как?
— Видишь же, выпустили, — живо ответил Камень, не переставая улыбаться. Его физиономия всё ещё была осунувшейся, скулы торчали, под карими глазами залегли тёмные тени. — Значит, в порядке.
— Вижу уж, — вздохнул Мэтт. — Ты не в обиде, а? — задал он вопрос, мучивший его всё это время.
[justify]Камень недоумённо
