молодости служил во флоте.
— Я, Елениколавн, сам в прошлом моряк-подводник.
— А я всегда думала о вас, что вы — глубокий человек.
— С мужем вашим беда приключилась, не иначе.
— Да, потух как вулкан, от которого теперь ни слуху ни
духу, – вдова повела плечами, кивком выпив.
Решили сменить тему. Чтобы взбодриться, выпили брудершафт,
хохоча и толкаясь локтями. Елене пришлось вставать на табурет.
Крякнули после водки. Сели, задумчиво помолчали в наэлектризо-
ванной тишине.
— Сказать по правде, о замужестве я не помышляю. И
встречаться ни с кем не хочу. Вы, Алексей Иванович… ты,
Лёша, первый из мужчин, кого я впустила в дом. Электрик и
водопроводчик не в счёт! Но вот участковый педиатр — это,
Лёша, другое. Ты наверняка слышал от кого-нибудь в нашем
посёлке. Бабы — народ болтливый. А, компьютерный мастер?!
Это всё было не серьёзно, – с толикой вины в голосе говорила
Лена о том, о чём её не спрашивал гость. — А ты — редкий
человек. Доброй души человек, да-да. И потом, ты старше
меня лет на двадцать, двадцать пять?.. «Не прыткий же он
кобелёк!» – подумала, помню. И не ошиблась в тебе.
— Да, ожть.
— Ты — мужчина что надо.
Сердце гостя ёкнуло, тогда как хозяйка придвинулась ближе.
— Ты — прекрасный человек. Ты нам с Валеркой конфеты с
фруктами приносил... Я же стараюсь экономить и не всегда
могу своего сыночка сластями побаловать. Я живу на зарпла-
ту медсестры. Вы позавчера мешок картошки привезли, дрова
и книги. Да, вы дарили книги. Так вот, я отказалась — раз,
другой… Что за книги и какие у них обложки! Я их ещё не
читала. Вы очень добры. Ах, всё никак не привыкну к «ты».
Да, ты был настойчив и взял меня... заботой. И я — сдалась.
Слово «сдалась» она произнесла протяжно, шаловливо глянув
на Шмеля.
— Шо там. Чепуха, – прошумел Шмель, лишь чаще поглядывавший
на дублёнку в прихожей.
— В комнате гора книг. Они все детские?.. Да, я не видела
в тебе мужского интереса к себе. Стала тебе доверять и
теперь... боюсь потерять, – Леночка закусила нижнюю губу,
оттопырив верхнюю, — но я... ждала мужа... жду (через
секунду добавив), — я надеюсь, что он вернётся. Ты с ним
легко сдружился бы!
— Спасибо за откровенность, Лена. И за правду, – хмельным
языком водил Алексей Иванович, частенько пристраивавший
руки на своих острых коленях под скрипучим столом.
Иногда и вовсе свои ладони он просовывал под бёдра,
садился на руки и пружинил ногами. Временами всё же вы-
нимал руки из-под себя и, успокоив ноги, клал костлявые
кисти на стол.
Помолчали. Тишину наполняло напряжённое предчувствие
того ключевого момента, которого сторонился в последние
годы Алексей Шмель. И он, чтобы рассеять тревожные мысли,
пультом оживил телевизор в ту минуту, когда с экрана рек-
ламный ролик обещал зрителям «вкусный сыр из молока
счастливых коров».
Выпили ещё по напёрстку, отчего только участились жен-
ские томные вздохи. На лице Спасибко воспылал румянец.
Но гость, скосив глаза на подоконник и сдвинувшись к
стене, вдруг возьми и скажи:
— Уметь врать иногда полезно, – он говорил о «вкусном
сыре», — но безыскусно лгать покупателю только вредит
всем.
Алексей Иванович надумал разговором сгладить усилившуюся
напряжённость.
— Алексей Иванович, ты о чём? – удивилась вдовеющая.
— Я говорю о коровах и нешасных телятах.
— При чём здесь коровы-телята? И почему телята несчаст-
ные?
— Потому как человек — безжалостный к одомашненной
животине...
И Алексей Иванович испытал острый позыв к просвещению
вдовы. Женское тело было доступно как гусятница, и оно
дышало жаром, но не могло быть заключено в мужские
объятия в силу одной серьёзной причины, известной лишь
самому гостю. Ум пылкой женщины занимал седовласого
визитёра теперь куда больше, чем её огненная плоть.
К тому же, когда-то Алексей Иванович преподавал в
зоотехническом колледже.
И животновод загрохотал в ночи, дирижируя вилкой в
левой руке:
— Коров мне искренне жаль. Всё по порядку. Разь! – сказав
«разь», Шмель вдавил правый мизинец в ладонь. — Тёлки —
это не рожавшие особи. Молоко они начинают давать после
первого отёла, и каждая не дойная тёлка становится — дой-
ной коровой.
— Опаньки! – игриво сообщила невольная курсистка.
— Два! – лектор вмял в ладонь и безымянный палец, — секреция
молока в вымени дойных коров (Шмель невольно скосился на
женский бюст в голубизне ситца) начинается незадолго до их
повторного отёлу, шоб телёнок мог кормиться сразу же после
рождения.
— Очень интересно.
— Тут важный мо́мент. Корова после отёла продолжает
давать молоко около года. Это — период лактации, в течение
которого скотину доють. Почему животный и зовётся — дойным.
— Как дойная корова. Слышала, слышала!
— В продолжение лактации надо́и понемногу снижаются и, –
тут Шмель произвёл умственные вычисления, закрыв глаза
и пошевелив губами, — через трыста дней могут снизиться
аж до пятидесяти про́центов от их изначального объёма.
— А в чём безжалостность людей? – лицо Спасибко стало
строгим на пару мгновений.
— В том, каким образом человек получает молоко. Ведь
шоб больше получать с удоев — ему приходится лишать
материнского молока нешасных телят, отымая у кормилиц.
Самих же коров беспощадно выдаивают, – расходился Шмель,
теперь видевший в Леночке не женщину, но студентку. Он
мгновенно забыл о шапке и дублёнке.
А «студентка» недоуменно хлопала глазами и волновалась,
и её «подумать только!» и «надо же!» беспрерывно слетали
с трепетных уст.
— И вот вам, тры! – как гвоздь Шмель вбил в кисть свой
средний палец. — Шоб коровы давали молоко всегда, их
искусьна оплодотворяют с целью возобновления лактации.
В промышленных ма́сштабах всё выглядит ужасаюшэ: сотни
тысяч коров систематишна осеменяют, для чего и применяют
сосуд Дьюара.
— А это что за тара?
— Хранилище бычьего семени.
— Понимаю, понимаю. Одному быку не осилить сотен и
сотен тысяч коров.
Лектор же запальчиво продолжал:
— Третье, говорю! Через тры месяца после отёла коровок
вновь осеменяют, и они продуцируют молоко. Все свои
пять лет бурёнки проводють в беременностя́х. Без отпусков!
Вам понравилось бы такое, Леночка? – зазвучал менторский
тон в голосе Алексея Ивановича.
Шмель, облизав вилку, осёкся на предательском словечке
«Леночка» и рассердился на себя. Ему хотелось быть строгим
преподавателем.
— Без отпусков я не согласна работать! – прыснула вдовица.
— Чотыря! Из тёлочек же ро́стють молошных коров, и уже
с ними вновь повторяють ту же экзекуцию: беременность по
расписанию, отёл и выдаивание до последней капли! – эмо-
ционально вывел Алексей, не найдя рукам места на своих
коленях.
— А что с бычка-а-ми?
— О! С ними всё куда печальнее. Вот и пять! – рассказчик
потрясает кулаком перед лицом женщины. — Их держуть в
тесных клетушках обездвиженными. Усиленно выкармливають,
шоб набравшего вес телёнка справить на бойню. Телята не
видють своих матерей, получая жалкое количество сцежен-
ного коровьего молока. Их быстро переводють на белково-
растительные корма́.
— Какой кошмар, – Леночка стала оживлённо теребить рука-
ми по́лы короткого халатика в серебряных рюшах. — Надо
бы в ООН написать. Петицию!
Рассказчик, прежде не заметивший того, когда именно и
каким волшебством фланелевая вдова обратилась ситцевой,
теперь видел, что все её розы растворились в воздушной
лазури. За рюмкой у него не было времени задаться вопросом:
когда же ножки хозяйки оделись в ажурные чулочки, и почему
его взору теперь всё чаще была доступна большая наколка
на бедре?
Сбавив обороты и отложив вилку, он спокойнее произнёс:
— Главное, шоб бычки были обездвижены. То есть, не ходили,
не стояли, но круглосуташна лежали в кувеза́х, – подбирал
слова́ лектор и ронял на столешницу кувалду своего
могучего кулака, отводя взор от набедренной морды льва.
— Зачем так жестоко?! – в интонацию Спасибко вернулась
игривость, а глаза обрели прежний прищур, манивший в ги-
бельную бездну страсти. Опомнившаяся Спасибко ещё ближе
придвинулась к Шмелю и, облокотившись, пристроила щёку
на ладони. Халатик её гостеприимно отворился. — Зачем
с ними так, Лёша?!
— За тем лишь, – Алексей Иванович с табуретом под собой
переехал на край стола, и вновь его руки скользнули под
стол и легли на колени, лишь только он замер, — шоб их,
откормив, отправить на убой. Это — та правда, которую не
каждый знает, и про шо знавать никто не хочить.
Доступные обзору прелести Елены Николаевны сотрясались,
как холодец, при каждом весёлом возгласе.
— Ой! – кончиком языка хозяйка касалась верхней губы. — А
давай-ка ещё выпьем, Лёшка.
— Мне достатошна, благодарю, – отказался Шмель, но,
остудив пыл, хрипловато завершил лекцию: — Мясо бычков
нежное оттого, шо мышцы их конешностей остаются слабыми и,
впоследствии, совсем без сухожилёв, – он снова сел на
свои ладони.
— Ай-ай-ай, какой ужас…
Шмель почти бубнил себе под нос, уныло ссутулившись:
— Нежная телятина пользуется спросом у потребителёв.
— Телята, телят, телятам, телятами, – просклоняла томная
хозяюшка и, сказав «как всё это ужасно», – положила свою
кисть на покатое плечо гостя.
— Всё же я должо́н вам сказать ешо одну правду, Елен Мико-
лавн, – решился гость, не найдя в себе сил терпеть натиск
вдовы и не видя ме́ста для дальнейшего отступления. Хоть он
изрядно опьянел, но членораздельно выпалил: — Я должо́н
сказать…
— Да, Лёша, что? – влажные глаза красавицы лихорадочно
заблестели.
— У меня — это! – слово «это» он произнёс утробным голо-
сом. — И это, – здесь гость снова драматично сгустил бас, —
развилось у меня десять лет назад после травмы… так шо,
я — настояшай старик. Конешна, я ешо могу завести дизель,
но... – замялся он, — мне привыкнуть к человеку нужно... К
женшане привыкнуть, шоб шно́ркель поднялся как надо, —
нужна обстановочка как на перископной глубине. Всё шоб
тихо-мирно было.
— А у меня не мир?! Полная тишь! Ребёнок давно спит.
— Простите, – рывком перешёл на «вы» Шмель, — я должо́н был
придти днём... Я подал вам надежду... Глупо всё! Не следовало
к вам хаживать. Не нужно было ничао предпринимать, – обильно
сорил словами робкий Алексей Иванович.
— Поцелуй же меня, матрос Чижик!
— Чижик не был подводником...
— Взойди из глубин. Вспори перископом ни́лас, подводник!
— Пойду-к... Собирать книжный шкаф, шоль.
— Валерка проснётся... Иваныч, не убегай! – вдруг оголилось
женское плечико, и заплясало каре́. Пуще заколыхался
под воздушным ситцем грудной студень Леночки; хозяйка
не придала никакого значения исповеди возрастного гостя.
— Прощевайтя! – вскрикнул гость.
— Поцелуй же меня, глупый старичок!
Гость упал с табурета, прежде накренившись на нём так, что
тот держал Шмеля только на двух ножках. Вскочив, сказочник
ринулся в коридор. Глаза Леночки, как сквозь дымку, следили
за каждым резким движением одевающегося мужчины: вот снова с
вешалки Алексей Иванович схватил дублёнку и ударился головой
о полку; там же, в прихожей, он нацепил шапку-ушанку и прыгнул
в сапоги, не застегнув их на молнию. Снова со звоном качнулся
подвесной светильник. И вот, дважды
