моряк-подводник.
— А я всегда думала, что ты — глубокий человек.
— С мужем твоим беда приключилась, не иначе.
— Да, потух как вулкан, от которого теперь ни слуху ни духу, — вдова повела плечами.
Снова выпили. Крякнув после водки, задумчиво помолчали. В тишине отчётливо слышалось тиканье часов и певучее потрескивание дров в печи.
— Сказать по правде, о замужестве я не помышляю. И встречаться ни с кем не хочу. Ты, Алексей Иванович — первый из мужчин, кого я впустила в дом. Электрик и водопроводчик не в счёт! Но вот участковый педиатр — это, Лёша, другое. Наверняка слышал от кого-нибудь в нашем посёлке! Бабы — народ болтливый. А компьютерный мастер? Это всё было несерьёзно, — с толикой вины в голосе говорила Лена о том, о чём её не спрашивал гость. — А ты — редкий человек. Доброй души человек, да-да. И потом, ты старше меня лет на двадцать-двадцать пять?.. «Не прыткий же он кобелёк», — подумала тогда и не ошиблась в тебе.
— Да, ох уж…
— Ты — мужчина что надо.
Сердце гостя ёкнуло, когда хозяйка придвинулась ближе.
— Ты прекрасный человек! — воскликнула она. — Нам с Валеркой конфеты с фруктами носил… Я-то экономлю, не всегда сыночка сладеньким побаловать могу — зарплата медсестры, сам понимаешь… На этого гуся, — она ткнула вилкой в жаркое, — премию потратила, да. А позавчера — вон! — мешок картошки привёз, дрова, книги… Да, книги дарили. Я всё отказывалась — раз, другой… А обложки-то какие! Я их ещё не читала. Вы очень добры. Ах, никак не привыкну к этому «ты»… Да, ты был настойчив и взял меня… заботой, вот. И я… сдалась, — последнее слово она произнесла протяжно, шаловливо глянув на Шмеля.
— Чепуха, — прогудел Шмель, лишь чаще поглядывая на дублёнку в прихожей.
— В комнате — гора книг. Они все детские?.. Да, я не замечала в тебе мужского интереса ко мне. Стала тебе доверять и теперь... боюсь потерять, — Леночка закусила нижнюю губу, оттопырив верхнюю. — Но я… ждала мужа. Жду его, — добавила она через секунду. — Я надеюсь, что он вернётся. Ты с ним легко сдружился бы!
— Спасибо за откровенность, Лена. И за правду, — чуть заплетающимся языком произнёс Алексей Иванович. Он то и дело поправлял руки на острых коленях под скрипучим столом.
Иногда он вовсе засовывал ладони под бёдра, садился на руки и слегка пружинил ногами. Временами всё же вынимал руки из-под себя, успокаивал подрагивающие ноги и клал костлявые кисти на стол.
Помолчали. Тишину наполняло напряжённое предчувствие того ключевого момента, которого Алексей Шмель сторонился все последние годы. Чтобы рассеять тревожные мысли, он пультом включил телевизор. В ту минуту с экрана рекламный ролик обещал зрителям «вкусный сыр из молока счастливых коров».
Выпили ещё по напёрстку, отчего женские томные вздохи лишь участились. На лице Спасибко вспыхнул румянец.
Гость, скосив глаза на подоконник и отодвинувшись к стене, вдруг произнёс:
— Уметь врать иногда полезно, — он имел в виду рекламу «вкусного сыра», — но безыскусное враньё покупателю только вредит.
Шмель хотел разговором сгладить усилившуюся напряжённость.
— Алексей Иванович, не поняла, ты о чём? — удивилась Елена.
— Я говорю о коровах и несчастных телятах.
— При чём здесь коровы и телята? И почему телята несчастные?
— Потому что человек безжалостен к одомашненной животине…
В этот момент Алексей Иванович испытал острый позыв к просвещению вдовы. Женское тело было доступно как гусятница, и оно дышало жаром, но не могло быть заключено в мужские объятия в силу одной серьёзной причины, известной лишь гостю. Ум пылкой женщины занимал седовласого визитёра теперь куда больше, чем её огненная плоть. К тому же, когда-то Алексей Иванович преподавал в зоотехническом колледже.
И знаток животноводства загрохотал в ночи, дирижируя вилкой в левой руке:
— Коров мне искренне жаль. Всё по порядку. Раз! — сказав «раз», Шмель вдавил правый мизинец в ладонь. — Тёлки — это нерожавшие особи. Молоко они начинают давать после первого отёла, и каждая недойная тёлка становится дойной коровой.
— Опаньки! — игриво отозвалась невольная курсистка.
— Два! — лектор вмял в ладонь и безымянный палец. — Секреция молока в вымени дойных коров… — Шмель невольно скосил взгляд на женский бюст в голубизне ситца.
— Хочешь грудку? Кушай!
— …начинается незадолго до их повторного отёла, чтобы телёнок мог кормиться сразу после рождения.
— О-очень интересно, — протянула Елена с едва заметной усмешкой, неторопливо извлекая пальчиками чернослив.
— Тут важный мо́мент. Корова после отёла продолжает давать молоко около года. Это период лактации, в течение которого скотину доят. Потому животный и зовётся дойным.
— Как дойная корова. Слышала, слышала!
— В продолжение лактации надои понемногу снижаются, — тут Шмель произвёл мысленные вычисления, закрыв глаза и пошевелив губами, — и через трыста днёв могут упасть аж до пятидесяти про́центов от изначального объёма.
— А в чём безжалостность людей? — лицо Спасибко на пару мгновений стало строгим.
— В том, каким образом человек получает молоко! Ведь чтобы увеличить удой, ему приходится лишать материнского молока несчастных телят. Самих же коров беспощадно выдаивают, — расходился Шмель, теперь видевший в Леночке не женщину, а студентку. Он быстро забыл о желании сбежать.
А «студентка» недоумённо хлопала глазами и волновалась. Её восклицания «подумать только!» и «надо же!» беспрерывно слетали с трепетных уст.
— И вот вам — тры! — Шмель, словно гвоздь, вбил в кисть средний палец. — Чтобы коровы давали молоко постоянно, их искусственно оплодотворяют с целью возобновления лактации. В промышленных ма́сштабах всё выглядит ужасающе: сотни тысяч коров систематически осеменяют, для чего и применяют сосуд Дьюара.
— А что это за тара?
— Ёмкость для хранения бычьего семени.
— Понимаю, понимаю. Одному быку не осилить сотни тысяч коров.
Лектор запальчиво продолжал:
— Тры, говорю! Все свои пять лет бурёнки проводят в беременностя́х. Без отпусков! Тебе понравилось бы такое, Леночка? — в голосе Алексея Ивановича зазвучал менторский тон.
Шмель облизал вилку, осёкся на предательском словечке «Леночка» и рассердился на себя. Ему хотелось оставаться строгим преподавателем.
— Без отпусков я не согласна работать! — прыснула игривая вдова.
— Слухай в ухо, чотыря! Из тёлочек вырастают молочные коровы…
— Понятно, что не быки…
— …и с ними вновь повторяют ту же процедуру: беременность по расписанию, отёл и выдаивание до последней капли! — эмоционально произнёс Шмель.
— А что с бычка-а-ми?
— О, с ними всё куда печальнее! Вот и пять, — рассказчик потряс кулаком перед лицом женщины. — Их держат в тесных клетушках обездвиженными. Усиленно выкармливают, чтобы набравшего вес телёнка отправить на бойню. Телята не видят своих матерей, получая жалкое количество сцеженного коровьего молока. Их быстро переводят на белково-растительные корма.
— Какой кошмар! — Леночка оживлённо теребила серебряные рюши короткого халатика. — Надо бы в ООН написать. Петицию!
Рассказчик, прежде не заметивший, когда именно и каким волшебством фланелевая вдова обратилась ситцевой, теперь видел, что цветы растворились в воздушной лазури. За рюмкой у него не было времени задаться вопросом: когда же ножки хозяйки оделись в ажурные чулочки, и почему его взору теперь всё чаще открывалась татуировка на бедре?
Сбавив обороты и отложив вилку, он спокойнее произнёс:
— Главное, чтобы бычки были обездвижены. То есть не ходили, не стояли, а круглосуточно лежали в кувеза́х, — подбирал слова лектор и ронял на столешницу могучий кулак, старательно отводя взгляд от львиной морды на бедре собеседницы.
— Зачем так жестоко?! — в интонацию Спасибко вернулась игривость, а глаза обрели прежний прищур, манящий в гибельные глубины страсти. Опомнившись, хозяйка ещё ближе придвинулась к Шмелю, облокотилась и пристроила щёку на ладонь. Халатик её словно невзначай приоткрылся.
— Затем лишь, — Алексей Иванович вместе с табуретом сместился к краю стола, и вновь его руки скользнули под стол, легли на колени. — Чтобы, откормив, отправить их на убой! Это та правда, которую не каждый знает — и о которой знать, пожалуй, никто не хочет.
Прелести Елены Николаевны при каждом весёлом возгласе слегка подрагивали, напоминая дрожащий холодец на тарелке.
— Ой! — она кончиком языка коснулась верхней губы. — А давай-ка ещё выпьем, Лёшка?
— Мне достаточно, благодарю тебя, — отказался Шмель. Но, остудив пыл, хрипловато завершил лекцию: — Мясо бычков нежное оттого, что мышцы их конечностей остаются слабыми и впоследствии совсем лишены сухожилий, — он снова сел на свои ладони.
— Ай-ай-ай, какой ужас…
Шмель, ссутулившись, уныло бубнил себе под нос:
— Нежная телятина пользуется спросом у потребителёв.
— Телята, телят, телятам, телятами, — просклоняла томная хозяюшка и, сказав: «Как всё это ужасно», — положила свою кисть на покатое плечо гостя.
— Мне необходимо сказать тебе ещё кое-что, Елениколавн, — решился гость, не найдя в себе сил терпеть натиск хозяйки и не видя места для дальнейшего отступления. Хоть он изрядно опьянел, но членораздельно произнёс: — Я должо́н сказать…
— Да, Лёша, что? — влажные глаза красавицы лихорадочно заблестели.
— У меня… это! — слово «это» он произнёс утробным голосом. — И это, — здесь гость снова драматично сгустил бас, — развилось у меня десять лет назад после травмы… Так что я — настоящий старик. Конечно, ещё можно завести дизель, но… — замялся он, — мне нужно привыкнуть к человеку… К женщине... Чтобы шно́ркель поднялся как надо, нужна обстановка, как на перископной глубине — чтобы всё было тихо-мирно.
— А у меня не мир? Полная тишь! Ребёнок давно спит. Доставай перископ!
— Простите, — рывком перешёл на «вы» Шмель, — я должо́н был прийти днём… Я подал вам надежду… Глупо всё! Не следовало к вам ходить. Не нужно было ничего предпринимать, — торопливо сыпал словами робкий Алексей Иванович.
— Поцелуй же меня, матрос Чижик!
— Чижик не был подводником…
— Взойди из глубин. Вспень волну, подводник!
— Пойду… Может, книжный шкаф соберу.
— Валерка проснётся… Иваныч, не убегай! — вдруг оголилось женское плечико, и заплясало каре. Под воздушным ситцем едва заметно волновалась грудь Леночки; хозяйка словно не замечала смущения немолодого гостя.
— Прощайте! — вскрикнул он.
— Обними меня, глупый старичок!
Гость упал с табурета, перед этим накренившись на нём так, что тот удерживал Шмеля лишь на двух ножках. Вскочив с пола, он ринулся в коридор.
Глаза Леночки, словно сквозь дымку, следили за каждым резким движением одевающегося мужчины. Вот Алексей Иванович снова схватил дублёнку с вешалки и ударился головой о полку. Там же, в прихожей, он нацепил шапку-ушанку и поспешно втиснулся в сапоги, не успев застегнуть их на молнию. Ещё раз со звоном качнулся подвесной светильник. И, дважды чертыхнувшись, Иваныч наконец повернул ключ в дверном замке.
— Не поняла, ты куда?!
— До свидания, Елениколавн!
— Ты серьёзно? В чём дело? — её щека оставалась на ладони.
— Во времени дело!
— Завтра выходной. Время… — выпрямившись, она взглянула на часы. — Час ночи.
— А у меня —
