Газвода и квас
Подол, конец 70-х. Воздух пропитан запахом свежей выпечки из пекарен и легкой пылью, поднимающейся от мостовой. Но для нас, мальчишек, главным ароматом был сладковатый, чуть терпкий запах газировки, доносящийся от рядов блестящих, как новенькие монеты, автоматов. Эти железные стражи утоления жажды были повсюду, словно грибы после дождя.
Самые популярные, конечно, были те, что продавали газводу. Одна копейка за стакан чистой, прозрачной воды, три – за ту же воду, но с добавлением яркого, ароматного сиропа. Но мы, подольские гурманы, знали секрет. Стоило лишь проявить немного терпения и ловкости. Когда автомат начинал свою механическую песнь, наливая сироп, мы, словно опытные дирижеры, успевали подставить стаканчик так, чтобы он наполнился лишь сладкой эссенцией. Затем, когда начиналась вода, мы убирали стакан. И вот он, двойной сироп! Вкус, который не сравнить ни с чем. Потом, конечно, бросали еще три копейки и повторяли процедуру, получая уже полноценную, но в два раза более насыщенную сиропом газировку. Стаканчики, кстати, стоили целых семь копеек, но их никто не воровал. Не потому, что мы были такими честными, а потому, что они были настолько распространены, что их ценность была скорее символической.
Среди нас был Валик В-ч, настоящий виртуоз автоматов. Он мог так подбросить копейку, что она, словно по волшебству, попадала в нужный слот, и сироп лился в стакан без всяких уловок. Мы восхищались им, пытаясь повторить его трюки, но чаще всего получали лишь обычную, однокопеечную воду.
Но был и другой автомат, особенный. Он стоял возле лестницы, ведущей к центральному входу первого корпуса КПИ. Этот автомат был капризным. Если по нему слегка ударить, он выдавал простую воду. А если ударить изо всех сил, то, казалось бы, должен был налить газировку с сиропом. Коля, наш друг, часто пытался его "раскочегарить", но получал лишь простую воду. А вот его друзьям, каким-то чудом, удавалось выбить из него заветную газировку с сиропом. Мы так и не поняли, в чем секрет. Может, в силе удара, а может, в каком-то особом настроении автомата.
А еще были бочки с квасом. Они стояли на каждом углу, и возле них всегда выстраивались длинные очереди. Запах кваса, кисло-сладкий, освежающий, манил издалека. Чуть позже появились и автоматы для продажи кваса, но они не могли сравниться с атмосферой возле бочек.
Коле же стоять в очередях было лень. Он предпочитал автоматы. Однажды, возле метро "Контрактовая", он увидел нечто невероятное. Огромная очередь выстроилась перед квас-автоматами. Их было много, но люди стояли только к одному. Любопытство взяло верх, и Коля подошел ближе. Оказалось, этот автомат был сломан, или, скорее, "добрым". Он наливал квас совершенно бесплатно! Коля, не веря своему счастью, наполнил свои банки и с довольной улыбкой отправился домой, чувствуя себя настоящим кладоискателем.
В конце 60-х годов в жизнь ворвались сифоны. Заправка двухлитрового бидона стоила всего 6 копеек. Оператор в магазине, с важным видом, переворачивал громоздкий сифон и минут две наполнял его водой с углекислым газом. Это было целое представление. А потом появились сифоны нового поколения, на которые просто навинчивались баллончики со сжатым газом. Это была настоящая революция! Теперь не нужно было ходить в магазин, чтобы насладиться домашней газировкой. Достаточно было налить в сифон обычной воды и прикрутить баллончик. Вкус получался тот же, но свобода действий – несравненно больше. Мы с друзьями часто собирались, чтобы устроить настоящую "газировочную вечеринку", наполняя бутылки и экспериментируя с добавлением фруктовых эссенций, которые тоже продавались в небольших флакончиках. Это было время простых радостей, когда даже такая мелочь, как домашняя газировка, могла принести столько удовольствия. И хотя автоматы с газировкой и квасом постепенно уступали место новым технологиям, воспоминания о тех днях, о подольских хитростях и квасных приключениях, остались яркими и теплыми, как летнее солнце на мостовой.
Главный пионер
Алик сидел, вжавшись в свою парту, и старался не смотреть на поднятые руки одноклассников. Голосовали за председателя совета отряда, проще говоря, главного пионера класса. Он знал, что сейчас начнется:
– А может, Петров?
– Не, Петров вчера дежурил.
– Тогда Сидорова?
– Сидорова в кружок ходит, некогда ей. И так до тех пор, пока не доберутся до него. Так и случилось.
– Алик, может, ты?
Алик вскинул голову.
– Не справлюсь и не хочу - попробовал он возразить, надеясь, что его услышат.
– Да ладно тебе, Алик! Как будет, так и будет, никто ругать не будет, - ответила Марья Григорьевна, их классная руководительница, с лукавой улыбкой.
И дружно проголосовали. Алик вздохнул. Он знал, что спорить бесполезно.
Работа эта была не очень интересной. Каждый четверг после уроков нужно было ходить в пионерскую комнату. Там нужно было слушать старшую пионервожатую Таню Горбаченко о пионерской жизни в стране, отчитываться о проделанной в отряде работе и выслушивать строгую критику.
Ходили туда вместе с Митей Хомичем, которого избрали его заместителем. Митя был парень простой, без затей, и во всем поддерживал Алика. Поскольку никакой работы никто не делал, первое время их сильно ругали. Таня Горбаченко грозилась вызвать родителей и лишить их отряд звания пионерского.
Алик задумался. Нужно было что-то придумать. И придумал.
Из старого альбома для рисования он сделал отрядный дневник. Теперь он стал заносить туда разные «Дела отряда». Пойдут девочки в кино – писал "Экскурсия в кинотеатр", а мальчики на футбол - "Экскурсия на стадион". Ходили всем классом на завод, где работала чья-то мама - писал "Знакомство с трудовой жизнью коллектива завода". На литературе Марья Григорьевна читала о декабристах – писал: "Проведён диспут о героическом прошлом нашего народа".
Всё это рисовалось в рамках цветными фломастерами, ходить за которыми приходилось к Ларисе Собалевской, однокласснице, которая Алику нравилась. У Ларисы был целый пенал фломастеров всех цветов радуги. Но ей визиты Алика быстро наскучили, и фломастеры пришлось заменить цветными карандашами.
За неделю выходило два-три мероприятия, и его отряд стал лучшим в школе. Таня Горбаченко расплывалась в улыбке, хвалила Алика и ставила его в пример другим отрядам. За это Алика... отправили в школу пионерского актива района.
Просидев однажды там на лекции минут пять, Алик понял, что никакой силы воли не хватит заставить себя слушать эту ерунду. Он поднял руку и попросился выйти. Сказал, что ему срочно нужно к врачу. Больше Алик туда не ходил.
Алика, конечно, вызвали в пионерскую комнату на допрос. Таня Горбаченко смотрела на него сурово, как на врага народа.
– Почему ты не посещаешь школу пионерского актива? Ты подрываешь основы пионерского движения!
Алик покраснел.
– Я не могу туда ходить по семейным обстоятельствам.
– Каким таким семейным обстоятельствам? - прищурилась Таня.
Пришлось придумать, что у него больная тётя, за которой он ухаживает после школы.
На этом допросы закончились. Таня Горбаченко, хоть и не поверила, но вынуждена была принять его объяснение. Алик вздохнул с облегчением. Он знал, что это временная передышка, но пока ему удалось выкрутиться.
Дневник пришлось вести ещё три года. Каждый четверг, после уроков, он с Митей снова отправлялся в пионерскую комнату. Критика, похвала, новые "задания" – всё это стало привычным. Алик научился мастерски придумывать "дела отряда", превращая обычные школьные будни в яркие пионерские свершения. Он даже начал получать удовольствие от этого процесса, от того, как его выдумки превращают скучную отчетность в нечто более интересное.
Однажды, когда они с Митей обсуждали очередной "подвиг" – поход в библиотеку за новой книгой, который Алик записал как "Расширение кругозора юных строителей коммунизма", Митя задумчиво сказал:
– Алик, а ведь мы с тобой настоящие пионеры, да? Только не те, которых показывают по телевизору. Мы свои, настоящие.
Алик улыбнулся. Возможно, Митя был прав. Они не строили коммунизм, но они строили что-то своё, своё маленькое пионерское королевство, где главным было не следовать правилам, а находить выход из любой ситуации, даже если этот выход заключался в выдуманной больной тёте и "экскурсии на стадион". И это, пожалуй, было самым важным уроком, который он вынес из своего председательства.
Школьные приколы
Школьные годы – это не только уроки и перемены, но и целый мир шуток, розыгрышей и невинных (а иногда и не очень) проделок. В нашей школе это было принято, даже, можно сказать, возведено в ранг искусства. Бумажные бомбочки, наполненные водой, летели вниз из окон, заставая врасплох неосторожных прохожих. В раздевалке рукава пальто могли внезапно оказаться зашитыми, превращая обычное одевание в целый квест. А уж про сиденья стульев и говорить нечего – кнопки, бесцветный клей, всё шло в ход, чтобы вызвать взрыв смеха и, возможно, пару слёз.
Мы были изобретательны. Иногда, на уроке, когда учитель отворачивался, кто-то из нас доставал металлическую расчёску и начинал наигрывать на ней любимую мелодию. Звук получался своеобразный, но узнаваемый, и это всегда вызывало улыбки.
Но самым запоминающимся розыгрышем, который до сих пор вызывает у меня улыбку, стал тот, что произошел с Сашей В-лем. Саша был парнем тихим, незлобивым, и, что самое примечательное, совершенно не обремененным учебными принадлежностями. Его портфель был легендарно пуст. В нем не было ни тетрадок, ни учебников, ни даже пенала. Он носил его скорее по привычке, как некий атрибут школьника.
Однажды, после уроков, когда все уже собирались расходиться, Саша начал суетиться. Он никак не мог найти свой портфель. В классе стояло несколько таких же, как у него, только гораздо более внушительных размеров. Саша метался между партами, заглядывая под них, но его верного, пустого спутника нигде не было.
Вдруг его взгляд упал на один из портфелей, который стоял у окна. Он был точно такой же, как его, но казался каким-то… полным. Саша подошел ближе, недоумевая. Его портфель никогда не был полным. Он был всегда легким, почти невесомым.
– Странно – пробормотал он,
– Мой, наверное.
Он решился открыть его. И тут произошло нечто совершенно неожиданное. Как только Саша расстегнул молнию, из портфеля с громким «Мяу!» выскочил огромный, пушистый рыжий кот. Он был явно не рад такому внезапному перемещению и, оглядевшись, с достоинством удалился в сторону двери, словно ничего
