чертыхнувшись, наконец-то,
Иваныч повернул ключ в дверном замке.
— Не по́няла, ты куды?!
— До свидань, Миколавна!
— Ты серьёзно? В чём дело? – её щека оставалась на ладони.
— Во времени дело!..
— Завтра выходной. Время, – выпрямившись, она взглянула
на часы, — час ночи.
— А у меня всегда полшестого! Шош непонятнават?! – донеслось
из прихожей.
Женщина начала преображаться в свете внутреннего озарения:
исчез прищур, рот открылся.
Гость же говорил:
— Простите меня, Елениколавн, – он на минуту появился
в дверном проёме кухни в дублёнке на одной руке, — я не
знаю, зачем ходил к вам. Скрасить одиночество? Проклятое
одиночество. Вновь почувствовать себя молодым? Я — не
молод, увы. Мои визиты вы приняли за ухаживания, но я не
женихался с вами, а только помогал вам с сынишкой. Бывал
у вас просто как сосед... Простите меня, – выдал бессвязную
тираду гость. — Я обязательно соберу вам книжный шкаф...
позжее... – сказал и выскочил за порог.
Ночная мгла, как пучина, вобрала в себя Алексея Шмеля
с его сумкой на плече. Под ногами ритмично заскрипел
снег. Стужа набросилась на путника, как истосковавшаяся
по хозяину собака, и принялась докрасна вылизывать впалые
щёки над сивой бородой.
— Ба! – сказала себе Елена Николаевна, оставшись за
столом кухни. — Вот и сходила лисица за петушком.
Допивай-ка, мать, ликёрчик и пулей в кроватку.
Она встала из-за стола и прошлась по кухне. И вдруг
ей стало жалко себя, как и сынишку, проснувшегося от
громкого разговора. С живым сочувствием теперь думала
она о сбежавшем Алексее Ивановиче, который годился ей
в отцы. Но больше самой себя в эту ночь ей было жалко
только несчастных молочных телят и дойных коров.
