полшестого! Что тут непонятного?! — донеслось из прихожей.
Женщина начала преображаться в свете внутреннего озарения: прищур сменился спокойным взглядом, рот приоткрылся в лёгком удивлении.
А гость говорил:
— Простите меня, Елениколавн, — он на минуту появился в дверном проёме кухни, накинув дублёнку на одно плечо, — я не знаю, зачем ходил к вам. Скрасить одиночество? Проклятое одиночество… Вновь почувствовать себя молодым? Я не молод, увы. Вы приняли мои визиты за ухаживания, но я не подкатывал к вам, а лишь помогал с вашим сынишкой. Бывал у вас просто как сосед… Простите меня, — поспешно говорил гость. — Я обязательно соберу вам книжный шкаф… позже, — сказал он и выскочил за порог.
Ночь, словно пучина, вобрала в себя Алексея Шмеля с его сумкой на плече. Под ногами ритмично заскрипел снег. Стужа набросилась на путника, как истосковавшаяся по хозяину собака, и принялась докрасна вылизывать впалые щёки над седой бородой.
— Ба! — тихо произнесла Елена Николаевна, оставшись за кухонным столом. — Поговорили, гуся поели. М-да. Всё, милая, хватит приключений на сегодня. Быстро в кровать, пока ноги держат.
Она встала из-за стола и прошлась по кухне. И вдруг ей стало жалко себя — так же, как и сынишку, проснувшегося от громкого разговора. С живым сочувствием она теперь думала о сбежавшем Алексее Ивановиче, который годился ей в отцы. Но больше самой себя в эту ночь ей было жалко лишь несчастных молочных телят и дойных коров.
