мне даже и подписывать не надо, только больничный забрать – отозвался кто-то.
– А мне и забирать не надо, а только отдать – подхватил другой,
– А всё равно стою!
– А мне и отдавать не надо, а только спросить – вставила третья,
– А всё равно стою!
– А мне и спрашивать не нужно, а только посмотреть – заметила четвертая, и в её голосе уже слышалась нотка отчаяния.
Приятная женщина на глазах начала терять свою лучезарность. Её лицо, казалось, покрывалось серыми пятнами, и ещё чуть-чуть – и на глазах у неё выступили бы слезы. Но в этот момент к очереди подошла ещё одна посетительница. Она только открыла рот, чтобы произнести столь же нежное и приветливое "Мне не надолго...", как приятная женщина, сквозь зубы, но с неожиданной для себя резкостью, отрубила:
– Только после меня в порядке очереди!
Эх, люди, люди! Женщина создана для того, чтобы её любили, ласкали и носили на руках. А вы заставляете её стоять в очереди и трепать себе нервы. Скажи вам, чтобы пропустили её, так каждый найдёт уважительные причины, почему именно он должен сейчас войти без очереди. И, по-своему, будет прав.
Кто виноват в том, что мы теряем человеческий облик, давя и унижая друг друга в очередях? Пожалуй, те, кто ставит нас в такие условия. Их никогда не видно, они не сидят, как мы, в таких очередях, не давятся в общественном транспорте. Их существование можно заметить, когда по чьей-то расхлябанности и недоумию нас превращают в животных.
Наконец, двери кабинета открылись. Оттуда вышла молодая женщина-врач. Она оглядела толпу с явным удивлением и спросила:
– А почему никто не заходит? Я уже всех не приму, успею только два-три человека.
Все взгляды обратились к мужчине в очках, который стоял где-то в середине очереди. Оказалось, что он уже заходил в кабинет, вышел и, видимо, решил, что там врача нет, а есть только медсестра. Теперь он оправдывался, бормоча что-то про то, что молодая быть врачом не может. Зато подвёл всю очередь, превратив её многочасовое ожидание в фарс. А мы, как всегда, остались с чувством несправедливости и ощущением, что человечность – это роскошь, которую в таких местах позволить себе не получается.
И вот, после этого нелепого открытия, очередь, словно очнувшись от гипноза, ринулась к двери. Началась давка, каждый пытался прорваться вперед, доказывая, что именно он ждал дольше всех и именно его случай самый срочный. Приятная женщина, окончательно потерявшая остатки ангельского терпения, отпихнула мужчину в очках локтем и, прорываясь сквозь толпу, прокричала: "Я первая! У меня только подписать!"
Я стоял в стороне, наблюдая за этим хаосом. В голове крутилась мысль о том, что эта справка, ради которой все здесь собрались, вряд ли стоит тех нервов и унижений, которые пришлось пережить. Но выбора не было, справка нужна, а значит, нужно было влиться в эту безумную гонку за место под солнцем, точнее, за подписью врача.
Собравшись с духом, я тоже начал пробиваться к двери. Локти, плечи, спины – все смешалось в одну бурлящую массу. В какой-то момент мне показалось, что я задыхаюсь, но отступать было нельзя. В конце концов, мне удалось протиснуться ближе к двери, и я увидел, как приятная женщина, уже с подписанной справкой, вылетает из кабинета с видом победителя.
Наконец, настала моя очередь. Я вошла в кабинет, стараясь не смотреть на уставшее лицо молодой женщины-врача. Она молча взяла мою справку, быстро ее подписала и вернула мне. Все это заняло не больше минуты.
Выйдя из кабинета, я почувствовала облегчение. Справка была у меня, и я могла вернуться в школу. Но вместе с облегчением пришло и чувство горечи. Горечи от того, что ради этой пустяковой бумажки пришлось пройти через унижение и увидеть, как люди теряют свое человеческое лицо.
По дороге домой я думал о том, что нужно что-то менять. Нельзя позволять, чтобы очереди и бюрократия превращали нас в животных. Нужно требовать от тех, кто создает эти условия, чтобы они думали о людях, а не только о своих отчётах и показателях.
Иначе, рано или поздно, мы все превратимся в серых, озлобленных людей, готовых разорвать друг друга за место в очереди. И тогда уже никакая справка не будет иметь значения.
Бабушка и Брежнев
Моя бабушка, Мария Кузьминична Казанская (в девичестве Копичева), родилась чуть раньше Леонида Ильича Брежнева. И всю свою долгую, полную лишений и страданий жизнь, она вела с ним негласную, но упорную гонку. Гонку за то, кто из них проживет дольше. Брежнева лечила лучшая медицина Союза, окружённая заботой и вниманием, а бабушка, моя бабушка, прошла через множество испытаний, не имея ни малейшего доступа к подобным благам. И вот, когда казалось, что судьба уже расставила все точки над "i", они умерли почти одновременно. Бабушка ушла чуть раньше, оставив меня с ощущением какой-то нелепой, горькой справедливости.
Добираться до бабушки было целым приключением. Полтора часа в одну сторону, через весь город, который казался мне тогда бесконечным. Моя жизнь была расписана по минутам: спорт, музыка, занятия, которые отнимали почти все мое время. Единственный выходной в неделю я посвящала тренировкам и репетициям. Но раз в месяц, как по расписанию, я обязательно отправлялся к бабушке. Всего час у нее, и снова в дорогу. Я могла бы, конечно, и не ездить. Мог бы ограничиться поздравлениями на день рождения, как делали многие. Но я помнила, как загорались её глаза, когда я появлялся на пороге, как она обнимала меня, и как в эти короткие часы она забывала о своих болячках и невзгодах. И я не могла её подвести.
Бабушка любила смотреть исторические фильмы, особенно те, что заканчивались трагически. Возможно, в этих историях она находила отражение своей собственной жизни, полной драматических поворотов. А еще она терпела холод. Зимой в квартире было прохладно, но она никогда не жаловалась. Зато любила купаться в нестерпимо горячей воде, так, что пар стоял столбом, а кожа краснела. Это было её маленькое, но такое важное удовольствие.
Я помню, как в детстве разбила бабушкину любимую чашку. Когда вернулись мои родители, они были в гневе и требовали признаться, кто виноват. Я замер, готовый принять наказание, но тут бабушка, не моргнув глазом, заявила: "Это я разбила". Родители, к моему удивлению, промолчали. А я на всю жизнь запомнила этот ее поступок. Этот акт самопожертвования, эта защита, которая была сильнее всякой правды.
Самая смешная история, которая приходит на ум, произошла, когда я уже была взрослой и приехала к бабушке в больницу. Я вышла во двор, чтобы позвать ее, и крикнула: "Бабушка!" И тут произошло нечто невероятное. Из каждого окна больницы, на каждом этаже, высунулись по три-четыре женщины, все похожие на мою бабушку. Многие махали мне руками, улыбались, и я, растерянная, не могла понять, кого из них мне искать. В тот момент я поняла, что моя бабушка, Мария Кузьминична, была не просто человеком, а целым явлением. И даже в своей болезни, в своем одиночестве, она оставалась той самой, неповторимой, любимой бабушкой, которую я знала и любила всю свою жизнь. И пусть она ушла чуть раньше, чем тот, с кем она вела свою тихую гонку, в моем сердце она навсегда останется победительницей.
Её жизнь, словно старинная летопись, была исписана не только лишениями, но и яркими, запоминающимися моментами. Эти моменты, как драгоценные камни, я бережно храню в своей памяти. Поступок с разбитой чашкой, например, стал для меня уроком истинной любви и самоотверженности. В тот момент я поняла, что бабушка готова была взять вину на себя, лишь бы защитить меня от родительского гнева. Это было не просто проявление доброты, а глубокое, инстинктивное желание оградить близкого человека от боли.
А больница... Это было целое приключение, которое, несмотря на всю комичность ситуации, оставило глубокий след. Когда я позвала "Бабушка!", и из окон показались десятки похожих лиц, я почувствовала не только смех, но и какое-то особенное тепло. Это было свидетельством того, насколько она была любима и уважаема. В тот момент я осознала, что моя бабушка была не просто родственницей, а целым миром для многих людей. Ее доброта, ее отзывчивость, ее умение находить общий язык с каждым – все это делало ее поистине уникальной.
И пусть она не дожила до того момента, когда могла бы торжествовать победу в своей негласной гонке с Брежневым, для меня она всегда будет победительницей. Победительницей в жизни, в борьбе с трудностями, в умении любить и быть любимой. Ее жизнь, полная лишений, но освещенная любовью и самоотверженностью, стала для меня самым ценным уроком. Уроком о том, что истинное богатство – это не материальные блага, а способность дарить тепло, поддержку и безграничную любовь.
Я часто вспоминаю ее, когда смотрю на исторические фильмы с трагическим финалом. В этих историях я вижу отголоски её собственной судьбы, её стойкость перед лицом невзгод. И когда я думаю о ее любви к горячей воде, я понимаю, что даже в самых суровых условиях она находила способы согреть себя, найти утешение и радость. Это было её умение жить, несмотря ни на что, находить свет даже в самой кромешной тьме.
Моя бабушка, Мария Кузьминична, оставила мне в наследство не только воспоминания, но и бесценные уроки жизни. Уроки о любви, о самопожертвовании, о стойкости и о том, как важно ценить каждый момент, проведенный с близкими. И пусть ее гонка с Брежневым закончилась так, как закончилась, в моем сердце она навсегда останется той, кто прожил жизнь по-настоящему, с достоинством и любовью. И эта победа – самая главная.
Кубинские ритмы
В нашей школе, как и во всех других, в обычных классах стояли парты, которые можно было назвать прозрачными. Ничего не скрывали они, все на виду – от учебников до задумчивых взглядов. Но химия была особенной. Там царили парты-столы, с закрытыми отделениями, словно маленькие сейфы для наших школьных сокровищ. Портфель, книги – все можно было туда запихнуть. Но чаще всего наши руки находили там другое применение.
Мы засовывали их в эти ниши и начинали стучать по нижней фанере. Она, как оказалось, обладала удивительными резонансными свойствами. Звук получался не просто громким, а сочным, густым, словно спелый плод, сорванный с ветки. Этот звук стал нашим тайным языком, нашим способом сбежать от унылой реальности.
Нина Васильевна, наша учительница химии, была женщиной немногословной. Она мало спрашивала, почти ничего не объясняла. Ее метод обучения сводился к одному – диктовке. За урок она могла надиктовать шесть, а то и восемь страниц тетради. И оценки, конечно же, ставились по содержимому этих исписанных страниц. Короче говоря, на химии царила тоска и скука, густая, как концентрированная серная кислота.
Именно в этой атмосфере, где каждый урок был испытанием на выносливость, кто-то не выдерживал. Кто-то, не в силах больше переносить этот монотонный поток слов, прятал руки под парту и начинал выстукивать любимую мелодию. И тут же, словно по невидимому сигналу, другие подхватывали заданный ритм.
Нина Васильевна, погруженная в свои химические
