формулы и реакции, казалось, не видела рук, не знала, кто именно нарушает тишину. Она продолжала ходить по классу, начитывая материал, останавливалась возле подозрительного ученика, прислушивалась. Но звука не было. Он, словно испуганный, замирал. Зато тут же доносился из другого конца кабинета. Когда она переходила туда, тамошний звук вдруг исчезал.
– Прекратите кубинские ритмы! – кричала она, ее голос терялся в гуле наших тайных симфоний.
– Этот стук у них песней зовётся… – пытался объяснить Костя, но она, не обращая внимания на мои слова, продолжала декламировать свой доклад, словно не слышала ничего, кроме собственного голоса.
Самые изобретательные умудрялись постукивать в такт ее монотонному сказа. Получался настоящий речитатив, где наши ритмы переплетались с её диктовкой. Это было невероятно смешно, но никак не влияло на поведение Нины Васильевны. Она продолжала свой путь, а мы, под партой, продолжали нашу химическую симфонию, наполняя скучные уроки неожиданной жизнью. И каждый раз, когда мы слышали ее крик, мы знали – мы победили. Хотя бы на этот раз.
Иногда, когда Нина Васильевна останавливалась у чьей-то парты, чтобы прислушаться, мы замирали, как мыши перед кошкой. Но стоило ей отойти, как пальцы снова начинали свой танец по фанере. Мы научились чувствовать ее приближение по едва уловимому шороху подошв по линолеуму. Это было похоже на игру в прятки, где ставкой было не только наше развлечение, но и возможность избежать неприятностей.
Однажды, во время особенно нудного объяснения про аллотропные модификации углерода, кто-то начал выстукивать ритм, который мы все узнали – это была мелодия из популярного тогда мультфильма. Сначала робко, потом все увереннее, к нему присоединились другие. Класс наполнился не просто стуком, а целой симфонией, которая, казалось, заглушала даже голос Нины Васильевны. Она остановилась, огляделась, но, как всегда, не могла определить источник шума. Ее лицо выражало смесь раздражения и недоумения.
– Что это за шум? – спросила она, но ее голос потонул в общем гуле.
– Прекратите немедленно!
Я, сидящая ближе к ней, осмелилась поднять руку.
– Нина Васильевна, это… это просто мы пытаемся запомнить материал, – сказала я, стараясь придать голосу как можно более серьезный вид. – Ритм помогает нам лучше усваивать информацию.
Она посмотрела на меня с недоверием, но, видимо, не зная, как опровергнуть такой «научный» аргумент, лишь покачала головой и продолжила диктовать. Но в этот раз в ее голосе появилась какая-то новая нотка, словно она пыталась перекричать наш импровизированный оркестр.
Мы же, довольные своей изобретательностью, продолжали. Этот стук стал нашим способом выразить протест против монотонности, нашим маленьким бунтом. Он был нашим секретом, нашей общей радостью, которая делала уроки химии, несмотря ни на что, немного более терпимыми. И каждый раз, когда Нина Васильевна кричала про «кубинские ритмы», мы знали, что мы живы, что мы чувствуем, и что даже в самой скучной обстановке можно найти место для музыки.
Упрямый стишок
Маленькая Лиза обожала стихи. Она знала их наизусть сотни, от коротких детских до длинных, витиеватых произведений. Но больше всего она любила сочинять свои собственные. Ее комната была увешана листочками с каракулями, где строчки прыгали, рифмы спотыкались, а смысл иногда терялся где-то между строк. Но Лиза не сдавалась. Она верила, что каждое слово имеет душу, и что даже самый непослушный стишок можно уговорить стать красивым.
Однажды Лиза решила написать стишок про свою любимую игрушку – плюшевого медвежонка Мишу. Миша был старенький, с одним глазом, но для Лизы он был самым лучшим другом. Она села за стол, взяла карандаш и начала:
"Мой Миша, мой друг дорогой,
Ты всегда со мной, такой родной..."
Но дальше слова не шли. Лиза хмурилась, терла виски, но рифма никак не хотела появляться. Она пробовала разные варианты: "дорогой" – "мой", "родной" – "такой". Все было не то. Стишок словно упрямился, отказываясь складываться в стройные ряды.
– Ну что ты, Миша? – вздохнула Лиза, обращаясь к своему плюшевому другу. – "Ты же знаешь, как я тебя люблю. Помоги мне найти нужные слова!
Миша, конечно, молчал, но Лиза чувствовала его молчаливую поддержку. Она снова взялась за карандаш.
"Мой Миша, мой друг дорогой,
Ты всегда со мной, такой родной.
Когда мне грустно, ты рядом сидишь,
И тихонько, как будто, молчишь..."
–Молчишь – это было неплохо, но дальше опять тупик. Лиза уже начала расстраиваться. Она представила, как этот стишок, словно маленький упрямый мальчишка, стоит, скрестив руки на груди, и говорит:
– Не хочу! Не буду!
– Ладно – сказала Лиза,
– Если ты такой упрямый, я тебя уговорю!
Она встала, прошлась по комнате, пытаясь найти вдохновение. Взгляд ее упал на окно, где за стеклом кружились первые снежинки.
"Снежинки летят, как пушинки,
И землю укрывают, как картинки..."
– Картинки – это было неплохо. Лиза вернулась к столу.
"Мой Миша, мой друг дорогой,
Ты всегда со мной, такой родной.
Когда мне грустно, ты рядом сидишь,
И тихонько, как будто, молчишь.
Но я знаю, что ты меня любишь,
И в своих объятьях меня ты голубишь..."
– Голубишь – это было уже ближе! Лиза почувствовала, как упрямый стишок начинает поддаваться. Он словно перестал хмуриться и стал прислушиваться к ее словам.
"Мой Миша, мой друг дорогой,
Ты всегда со мной, такой родной.
Когда мне грустно, ты рядом сидишь,
И тихонько, как будто, молчишь.
Но я знаю, что ты меня любишь,
И в своих объятьях меня ты голубишь.
Ты мой самый верный, мой лучший дружок,
Мой плюшевый, милый, родной Мишок!"
Лиза прочитала стишок вслух. Он получился не идеальным, но он был ее. И в нем была вся ее любовь к Мише. Упрямый стишок, который так долго не хотел складываться, наконец-то обрел свою форму, благодаря терпению и нежности маленькой поэтессы.
Лиза обняла Мишу, прижимая его к себе.
–Вот видишь, Миша – прошептала она,
– Даже самые упрямые стишки могут стать добрыми, если их полюбить.
И в этот момент, ей показалось, что Миша тихонько вздохнул, словно соглашаясь с ней. А за окном, под светом фонарей, продолжали кружиться снежинки, укрывая мир белым, пушистым одеялом, словно вторя последним строчкам ее маленького, но такого важного для нее стишка.
Лиза улыбнулась, чувствуя, как тепло разливается по ее груди. Она знала, что это не просто слова, а маленькое чудо, рожденное из ее желания выразить свою любовь. Она приложила ухо к плюшевому боку Миши, и ей показалось, что она слышит тихое, еле уловимое мурлыканье, похожее на шелест снежинок за окном.
С этого дня Лиза стала еще больше верить в силу слов. Она поняла, что поэзия – это не только рифмы и ритм, но и искренние чувства, которые могут оживить даже самые непослушные строки. Каждый раз, когда ей становилось трудно, она вспоминала своего упрямого Мишу и то, как ей удалось его "уговорить".
Иногда, когда она сидела у окна и наблюдала за падающим снегом, ей казалось, что снежинки тоже шепчут ей стихи. Они кружились в своем танце, каждая уникальная и неповторимая, словно маленькие поэтессы, создающие свой собственный, эфемерный мир. Лиза ловила их взглядом, пытаясь уловить их тихий, мелодичный язык, и записывала свои наблюдения в тетрадь, которая постепенно заполнялась новыми, еще более смелыми и удивительными стихами.
Её комната продолжала быть увешанной листочками, но теперь каракули становились все более уверенными, а рифмы – все более звонкими. Лиза знала, что впереди ее ждет еще много упрямых стишков, но она больше не боялась. Ведь у нее был Миша, ее верный друг, и ее собственное, маленькое, но очень сильное сердце, полное любви и желания творить. И каждый раз, когда она заканчивала новое стихотворение, она чувствовала, как мир вокруг нее становится чуточку ярче, чуточку добрее, словно сам воздух наполнялся тихим, радостным шёпотом.
