Чешуйчатые мутации

Социальная биология — увлекательное занятие для пытливого ума. Грант фонда «Наше благополучие» позволил мне попасть в милый городок средней полосы — Куролесинск. Цель командировки — изучение так называемых жаберов, или, выражаясь научным языком, Homo branchialis mutatus — представителей рыбно-жаберной ветви человеческого рода, возникшей, по всей видимости, в результате хронического истощения генофонда.

Из окна гостиницы открывалась застывшая, словно мутный праздничный студень, панорама города. Стояла прелестная осень; прелая листва ковром лежала на асфальте, пахло керосином. Через площадь тянулась похоронная процессия с духовым оркестром. Как я узнал позже, умирали здесь часто, а хоронили граждан с размахом и вкусом. Статистика свежих захоронений по области давала фору Европе.

Слева кособочился бревенчатый терем в архитектурном стиле «нашествия нулевых цыган» — по виду, питейное заведение. Справа грозил небу кулаком неуклюжий памятник Петру Первому с лицом, подозрительно схожим с Леди Гагой. По ту сторону площади, за крохотным храмом, мрачной глыбой торчал ангар похоронного концерна «Покатый и сыновья». На фасаде красовался герб города: парящая в небе куриная лапа с камбалой в когтях.

Дальше, до самого горизонта, тянулись кирпичные хрущёвки — коричневато-серые, облезлые, покрытые ядовито-зелёным налётом.

— Где же мне жаберов найти? — спросил я у миловидной горничной по имени Нюра, явившейся с ведром и тряпкой протереть пыльные полы.

— Да вон они, у фонтана сидят, — показала она в окно.

И впрямь, у фонтана я сразу приметил искомый феномен: несколько фигур в камуфляжных куртках. Серебристая селёдочная чешуя придавала их лицам невыразимую скорбь. В вытянутых губастых пастях дымились папироски.

Чешуя обладала странным свойством — под каким бы углом ни падал солнечный свет, головы жаберов с их причудливыми гребешками не отсвечивали и не привлекали внимания.

Было нечто тревожно-завораживающее в сосредоточенной неподвижности мутантов. Нюра уловила испуг в моих глазах и поспешила утешить:

— Да вы не бойтесь, они безобидные, тихие. У воды собираются, курят часами. Зимой рыбу в проруби ловят.

Для первого знакомства я решил запастись в буфете рижскими шпротами и подкормить жаберов. Нюра, проявив участие, посоветовала заглянуть в аптеку и взять настойки боярышника — снадобья, весьма полезного для усиления метаболической терморегуляции хладнокровных организмов.

***

К зиме мой научный блокнот пополнился полевыми наблюдениями, а алюминиевый чемоданчик заметно потяжелел от коллекции биоматериала.

В пробирках хранились образцы чешуи, срезанные с кожи мутантов бородавки, редкие пресноводные червячки и даже засушенные караси, пойманные на совместной зимней рыбалке.

О последнем приключении память моя хранит самые светлые воспоминания. Ожидание поклёвки и особая, рыбно-прохладная медитация вводили душу в состояние, близкое к религиозному экстазу.

Дружба с жаберами крепла. За их неприхотливость и покорность я называл этих апатичных созданий «мутантами полного смирения». В них было что-то от старообрядцев: безропотное терпение, упрямая неподвижность мысли.

Однако сердце моё всё чаще обжигала досада. В социальной иерархии мутанты занимали нижайшие ступени. Если везло — их пускали разгружать вагоны с удобрениями на сортировочной станции. Женские особи собирали стеклотару, расклеивали объявления или просили подаяние у рынка.

Нелепые законы ограничивали гражданские права жаберов: им запрещалось публично высказывать собственное мнение, подключать мобильный интернет и выезжать за границу.

Разговоры о выделении средств на приют давно заглохли. Чиновники так и не пришли к единому мнению, как создать для мутантов «естественную среду обитания»: то ли возвести океанариум, то ли аквапарк, а может, просто плавательный бассейн. В бюджете зияла дыра астрономических масштабов, и дело ограничилось вялой полемикой.

С наступлением морозов жаберы перебрались в ангар похоронной конторы — ночевать среди гробов, венков и могильных плит.

***

Город давно спал под снегом. Лишь из мрачных труб химкомбината тянулся сизый дым. При одном только взгляде на этого престарелого монстра советской индустрии в душу закрадывались сомнения — не отсюда ли берут начало генетические проблемы?

Социальная биология формулирует занятные аксиомы. Одна из них гласит: власть утверждается через превращение чрезвычайного в регулярное. Ничто так не укрепляет единство, как систематические катастрофы.

И действительно, в подшивке газеты «Труд» за 1986 год описывалась одна из них.

«Путевые обходчики В. Бедокур и М. Кутерьма, проявив типичную безалаберность, забыли подложить тормозные башмаки. Товарный состав самопроизвольно покатился под уклон и на значительной скорости пришёл в соприкосновение с цистернами с ракетным топливом…»

Произошёл взрыв, сила которого, по свидетельствам очевидцев, «к чертям собачьим разворотила крыши хрущёвок аж до горизонта».

Авария совпала по времени с испытаниями на химкомбинате сверхсекретного вещества под шифром «Х-42».

Газета, впрочем, успокаивала население:

«После детонации рабочих ёмкостей зафиксирован незначительный выброс продуктов реакции в атмосферу. Состав воздуха признан безвредным для здоровья населения…»

Ну, положим, про безвредность врали. В родильных домах города начали появляться младенцы с жаберными щелями и фрагментами чешуйчатого эпителия. Взрослые граждане, охваченные меланхолией, дружно потянулись к водоёмам…

Сильнее всех пострадала птицефабрика им. лётчика Гастелло, где откармливали отборных индеек для сельскохозяйственных выставок. Тонны нефтехимии обрушились на цеха. Насквозь пропитанные горюче-смазочными материалами испуганные птицы вспорхнули в небо.

С тех пор в Куролесинске можно встретить этих чудищ — потомков злополучной стаи. Их способность к размножению поражает, а мясо, по распоряжению мэрии, обогащает рацион малообеспеченных семей.

Хотя, с точки зрения пожарной безопасности, нефтяные индейки с рубероидными крыльями — это сущий кошмар.

***

Именно пернатые чудовища послужили причиной новой беды.

Дело было так. Все новогодние праздники питейное заведение у гостиницы сотрясалось от душераздирающих звуков. Казалось, терем разлетится на бревнышки: внутри будто работал десяток дизельных генераторов.

Горничная Нюра просветила меня насчёт происходящего:

— Это детишки господина Покатого шабаш устроили… Небось, как напьются, накурятся, мордобой начнётся.

Выяснилось, что между законными и внебрачными отпрысками похоронного магната давно тлела вражда. Как и всякий доминантный самец, Гордей Сидорович Покатый к внебрачным детям нежности не питал, называя их «бандой бесславных ублюдков».

На пятый день праздников из терема послышалась стрельба, рычание бензопилы, со звоном вылетали окна. Патрульный УАЗ маячил рядом, однако экипаж сохранял олимпийское спокойствие.

К ночи разгорячённые наследники высыпали на площадь, и конфликт внезапно перешёл в стадию катарсиса. Начались объятия, рыдания, коллективные вопли «мы же одна семья!»

— Слава богу, помирились, — перекрестилась Нюра.

Радость горничной, увы, оказалась преждевременной.

Развесёлая молодёжь распахивала багажники иномарок, извлекая петарды, фейерверки, ракеты. Скоро над площадью словно раскололось зимнее небо: зелёные, красные, синие вспышки отражались в окнах, заливая окрестности балаганным великолепием.

Одна из дочерей магната достала из «Гелендвагена» ракету размером с берёзовое бревно. Она шагала по снегу решительно, как на амбразуру: шубка нараспашку, юбка потеряна в бою, блузка порвана, а на лице — помада, смешанная со слезами и соплями. Девушка подожгла фитиль и выкрикнула с пьяной решимостью:

— За Родину!

Ракета описала змеевидную траекторию и ударила в одну из уродливых индеек-переростков, что со времён трагедии на птицефабрике им. Гастелло облюбовали высоковольтные линии. Птица вспыхнула, будто облитая бензином, и, взмахнув крыльями, шипящей шаровой молнией унеслась во мрак.

Через час я с болью отметил: над зданием городской больницы поднимался огонь. Пламя двигалось стремительно — перекинулось на храм, потом на ангар похоронной конторы. Храм затрещал, как стог соломы: видимо, строители сэкономили на материалах и налепили дешёвого пластика.

Из ангара выскакивали несчастные жаберы. Камуфляжные куртки дымились, лица почернели от копоти, чешуя осыпалась на снег. Испуганной стаей мутанты метнулись к сортировочной станции — туда, где в ночи стояли пустые пассажирские вагоны.

Горожане были равнодушны к горю почти братского им подвида. Казалось, без особого распоряжения начальства милосердие уже не пробьётся в каменное сердце обывателя.

***

Жажда справедливости привела меня в редакцию местной газеты «Голос Куролесинска». Я искренне полагал, что взаимодействие с прессой поспособствует гуманизации дискурса и послужит делу спасения жаберов.

Редакция ютилось в бывшем здании Дома быта, где стены до сих пор источали аромат советской химчистки. В тесной приёмной три кофеварки с фырканьем изрыгали прогорклый кофе. Главный редактор, Марат Мухоморов, оказался человеком с лицом свекольного цвета и зловонным дыханием.

Он держался по-дружески, но с тем особым высокомерием, что свойственно властителям дум пенсионерок.

— Понимаешь, брат, — сказал он, откинувшись на спинку скрипучего кресла, — пустяками заниматься некогда. Я тут статейку ко Дню города сочиняю. Главное — навести тень на плетень, расписать духовные традиции. Лохи клюют мифы, как караси на мотыля. Вот, зацени начало.

Он протянул мне лист черновика. Я с ужасом прочёл первый абзац:

«Куролесинск — древняя цитадель славян, спасавшая наших предков от набегов хазар и печенегов ещё тысячу лет назад. Город раскинулся в устье двух великих рек. В средние века мимо скакал Вещий Олег в пыльном шлеме. Ныне здесь процветают народные промыслы и ремёсла, а в упоительном воздухе будто гремят литавры истории…»

— Это правда, что Вещий Олег скакал? — спросил я.

— Туфта, конечно, — осклабился Мухоморов. — Может, Павлик Морозов и скакал,  хрен его знает... Понимаешь, брат, главное, Гордею Сидорычу дифирамб вовремя пропеть. Городу нужен глава... с твердой рукой.

Он подмигнул, доставая сигарету.

— А вот насчёт «великих рек» и «литавр истории» — это я для пафоса приплёл. Ты же видел нашу речушку-вонючку? Там разве что выпь в камышах от безысходности ревёт…

Он засмеялся сипло, и от этого смеха затрясся шаткий стол.

— А как же промыслы и ремёсла? — спросил я.

— Говорят, что при Советах ОБХСС накрыл на камвольной фабрике подпольный цех, — оживился Мухоморов. — Джинсы варили в чанах. Вот тебе и все ремёсла…

Впрочем, с рыбно-жаберным вопросом редактор пообещал посодействовать. Он назначил главной по теме молодую журналистку из кулинарного отдела — Марину Чалых.

К сожалению, это юное дарование только училось творить и допускало ошибки. Последняя её работа носила выразительный заголовок: «Скока сахарной пудры ложить в пасхальный