глазами, будто выискивал Рюрика в переполненном зале. Два охранника, переглянувшись, вышли на сцену. Они осторожно подкрадывались к оратору, хотя тот отмахивался от них, как от надоедливых мух. Речь продолжалась:
— Это, господа, тонкий политический вопрос! Рыба — эталон дисциплины. Рыба не спорит, не перечит, не бузит. Наконец, рыба живёт в воде, где нет шума, склок и митингов! Однако с безмолвием наших усопших предков, господа, не сравнится даже рыба… Поверьте мне, ибо в вопросах загробных я имею богатый опыт…
В дальних рядах затрещали заказные аплодисменты. Докладчик смачно рыгнул, вытер подбородок рукавом и, скривившись, будто проглотил живую лягушку, возопил:
— Со времён Рюрика, господа, мы делим граждан на наших и ваших! На тех, кто поддерживает власть всей душой и на прочий сомнительный контингент, чьи гнусные поползновения мы пресекаем каленым железом.
Он вскинул руку в сторону галерки, где под светом софитов едва проглядывали редкие чешуйчатые лица жаберов.
— Рыбно-жаберная часть населения, господа, при должных усилиях будет вписана в планы по укреплению обороноспособности! Если понадобится — каждого поставим в строй, и каждый рабочий, отрастив жабры, сможет пополнить отряд боевых пловцов в новом, государственном океанариуме!
Оратор ослепительно улыбнулся.
— А если кто вздумает возражать… привлечём по статье. Был бы повод, а статья всегда найдётся! Таковы наши устои, господа. На этом я кончил. Что касается бюджетных ассигнований, считаю целесообразным аккумулировать их в моих руках…
После этих слов оратор медленно завалился на бок и, свернувшись калачиком, издал могучий храп. Охрана бережно подняла его и вынесла за кулисы под недовольный гул публики.
Любе Ивановне пришлось выходить на сцену сразу после блистательного шоу господина Покатого. Вдова расправила мощную грудь, подергала микрофон и выдала дрожащим контральто первые слова, воздев указательный палец к потолочной дыре, откуда клочьями свисала вата.
— В дни напастей, в годину невзгод и неурожая, когда на наш город обрушился падеж пернатых, мы все сплотились в единую шеренгу, стальную когорту, где ни один член не дрогнет!
У некоторых престарелых слушателей в первых рядах заметно задергались нижние челюсти.
— Уважаемые члены комиссии, — продолжала Люба Ивановна, — следует признать: не у всех граждан на сегодняшний день прорезалось самосознание… Однако нельзя не отметить крепнущий суверенитет государства и ощутимый прирост чешуи на душу населения. Слишком долго нас раскрепощали в девяностые, навязывали демократию и плавающий курс рубля, не пора ли, товарищи, разумно закрепоститься в свете мудрых решений руководства?
В зале зашевелились. Послышался гул, свист, стук каблуков, истерический женский смех. Очевидно, провокаторы, нанятые конкурентами, приступили к исполнению обязанностей. Люба Ивановна на мгновение растерялась, но, набрав воздуха в легкие, попыталась перекричать шум:
— На безрыбье и рак рыба, так гласит пословица. То есть, я хотела сказать, что и с козла можно надоить достаточно молока… В этой связи считаю разумным ввести подушевой налог… Тунеядства мы не потерпим. Думаю, каждый уважающий себя пенсионер, школьник и домохозяйка способны перечислить в бюджет тысяч пятьдесят юаней в год на благое дело… Поскольку истинный патриотизм, с большой буквы «И», обязан быть активным и деятельным…
Топот ног перерос в настоящую бурю. Те, кто сидел ближе всех к трибуне, заметили, что по щекам вдовы текут слёзы. Люба Ивановна окончательно потеряла нить, выудила из сумочки смятую бумажку и, словно в бреду, принялась зачитывать:
— Стоимость разработанного мной проекта… пока неизвестна, — пискнула она. — В городе с вычислительной техникой туго… Но каждый седьмой юань мы соберём, не побоюсь этого слова, краудфандингом… Куда пойдут средства? Мы наконец возведем чудесный аквапарк, питающийся энергией экологически-чистых источников, например, педальных динамомашин…
Зал застыл. Микрофон потрескивал. Секретарша словно в столбняке едва удерживала поднос на полпути к сцене; чайная ложечка напряженно звякала о стакан. Люба Ивановна осознала масштаб произнесённой нелепости и побледнела.
На сцену стремительно поднялся коротышка во фраке. Он бережно, но уверенно выдернул микрофон из скрюченных пальцев вдовы и проговорил нервно:
— Благодарим… э-э… глубокоуважаемую Любу Ивановну за вдохновенный доклад… Мы все верим в процветание… э-э… зелёной энергетики нашего города… Технический перерыв. Просьба не расходиться. Далее — премьера документального фильма «Жаберы и мы».
***
Весной, когда на улицах Куролесинска зеленоватой плесенью цвела похожая на борщевик сирень, я стоял на перроне в ожидании поезда на Москву. Исследование подходило к концу, грант был истрачен до последней копейки.
Марина Чалых провожала меня с печальной, чуть усталой улыбкой. Её лингвистически подвижный язык помог сделать стремительную карьеру. После рандеву с чиновником в номере люкс Марина прошла путь от заурядного автора кулинарной рубрики до акулы пера отдела политики.
Перед отъездом я ещё раз зашел на центральную площадь. На первый взгляд, жизнь текла в обычном русле: таджики разбирали на металлолом трансформаторную подстанцию, суеверные старухи устроили траурное шествие с портретами усопших предков. Однако под маской обыденности чувствовалось нечто тревожное.
Чешуйчатые мутанты по-прежнему толпились у фонтана. Вытянутые морды выражали скорбь, дешёвые папиросы испускали сизый дым, мутные глаза следили за брызгами воды. Казалось, представителей подвида чешуйчатых стало заметно больше. Администрация из гуманизма начала подкармливать жаберов консервами. Пустые банки из-под местного деликатеса «печень трески в собственном соку» валялись теперь повсюду, словно метки грядущих перемен.
Смельчаки социологи пытались выявить точное количество мутантов, но статистика не сходилась. Очевидно, если химический комбинат продолжит одаривать атмосферу непредсказуемыми выбросами, баланс рано или поздно сместится не в пользу обычных людей.
После легендарных дебатов отношение к жаберам заметно улучшилось. В «Голосе Куролесинска» вышла статья, уверяющая, что граница между нормой и мутацией куда тоньше, чем принято считать. Жаберы, дескать, полезная для общества «петля эволюции». Они лишены амбиций и страхов перед будущим. Лишены субъектности и свободы воли, наконец, что идеально соответствует новой политике суверенного человеколюбия.
Звучали призывы задуматься о «адаптации населения к неизбежному будущему».
История города входила в фазу тихой, но неотвратимой селекции. Тех, кто был не готов обзавестись чешуёй, никто уже не спрашивал о планах на жизнь. Их судьбы растворялись в графе «естественная убыль», между тем как господин Покатый наживался на захоронениях. Древняя камбала на гербе города приобрела зловещий смысл.
Куролесинск нащупал в темноте веков свою уникальную модель развития. Впереди маячила эра гарантированной стабильности. Желтая пресса откровенно ехидничала:
«Кто не жабер, тот против нас!»
Для мутантов начали строить приют: то ли океанариум, то ли аквапарк — понять было трудно. На окраине вырыли глубокий, почти бездонный котлован, похожий на братскую могилу для всей области. Проект увяз в бюрократических дебрях и был приостановлен под предлогом ухудшения международной обстановки. Бюджетные ассигнования исчезли.
Люба Ивановна однако не прогадала. Общество возместило ее старания наградой «Первая среди нищих»: медалью весом в двести граммов чистого золота, выпущенной на Геленджикской фабрике ритуальных изделий. В парадном зале поместья награда расположилась рядом с сарафаном княгини Ольги, скрупулёзно воссозданным реставраторами.
Дайте критику
