кулич».
Мухоморов развёл руками и с горечью произнёс:
— А где прикажешь кадры искать? Это у вас в столицах — профи, а у нас сплошной человеческий материал. Половина моих олухов, если честно, дипломы на рынке купили, в рыбном ряду. Ништяк. Вот, допустим, если врач купит диплом — пациент под скальпелем помрёт. А с журналюги-то что возьмёшь? Меньше знает — крепче спит.
Я не нашёлся, что возразить, и, движимый наивной верой в людей, пригласил Марину Чалых в ресторан «Звёздный».
Мы сели у окна, где под потолком дребезжал жестяной короб вентиляции, и я попытался завести разговор об основах гуманистической этики в рыбно-жаберном аспекте.
Марина выпила две бутылки молдавского вина и выдала некую двусмысленность:
— Сам Гордей Сидорович говорил, что языком я владею в совершенстве.
Молдавское вино плохо отражалось на в лингвистической подвижности её языка. Сообразительность и вовсе померкла. Оставалось надавить на христианское человеколюбие. Я процитировал изречение из Священного Писания: «Блаженны нищие духом».
Марина нервно хихикнула.
— Вот и батюшка наш, отец Евлампий, в проповеди то же упоминал, — сказала она.
Если бы я знал, что в каком ключе велась проповедь, язык бы себе прикусил. Ну кому могло прийти в голову, что в список «блаженных» зачислят господина Покатого? На том основании, что сей муж «имеет тридцать семь наград и внёс зримый вклад в благоустройство скверов»?
По какой-то чудовищной случайности Маринину статью перепечатали в столичном журнале. С этого началась цепь нелепых, почти мистических событий.
***
Как я говорил, горничная Нюра, мой бесценный информант, охотно пересказывала городские легенды. Среди них была повесть о царице, вдове патриота и второй по значимости фигуре в городе. Царицу звали Люба Ивановна Плешакова и находилась она в состоянии хронического конфликта с господином Покатым.
— Неизвестно, кто первый приревновал, — рассуждала Нюра, отжимая мокрую тряпку в ведро, — то ли старый греховодник, то ли наша красавица Люба. Только дюже они поругались, аж искры из глаз летели.
Грех было не воспользоваться этой особенностью местного политического ландшафта. Придав голосу обаяние, я напросился в гости к Любе Ивановне под предлогом проведения интервью.
Поместье Плешаковой раскинулось в заповедном лесу — бывают и такие уголки, куда не добралась бензопила русско-китайской дружбы. Центральная усадьба в викторианском стиле утопала в бессмысленной роскоши. По снежным дорожкам проносились тройки с бубенцами. Лакеи в смешных панталонах, ботфортах и треуголках составляли целый полк суетливых клонов полководца Кутузова, каким его изображают музейные полотна.
Как заморское чудо, гостям показывали легендарное золотое биде с сапфировыми кранами — уникальный артефакт, о предназначении которого невежественное население строило нелепые догадки.
Меня провели в зал, где сияние люстр конкурировало с блеском венецианских зеркал. На кленовый паркет следовало выходить только в бахиллах — настолько он был натёрт воском.
На кушетке екатерининской эпохи полулежала Люба Ивановна — не женщина, а живая метафора постсоветского ренессанса: бриллианты, породистые собачки, кружевные накидки и неизбывная уверенность в праве на лидерство. Отмечу, что собачьи костюмчики превосходили по дизайну и качеству тканей убогие наряды жен местных чиновников.
Вдова возвела сросшиеся брови вверх, отчего мне показалось, что на лбу ее вспорхнула мохнатая ласточка. Помещица смерила меня презрительным взглядом, в котором угадывалась усталость озверевшей от безделья самки. Пухлые губы, которым позавидовал бы речной сом, вытянулись в трубочку.
— Садись, милок, — сказала она, — чаёвничать будем. Только скажи честно: не послал ли тебя старый козёл Гордей? Ах, паршивец, отродье Вельзевула! Всё бесится, что я в любовницы не пошла! Мало ему двух жен, мало эскортниц. Полгорода похоронил, подлец, а банду ублюдков наплодил. Он же, строго между нами, в анатомическом смысле микроб.
Я осторожно опустился на бархатное антикварное кресло. Принял у лакея хрупкую чашку, словно образец скорлупы змеиного яйца. Слова вдовы текли в уши сладко, вязко, как кленовый сироп на оладьи.
Картины на стенах представляли отдельный этнографический пласт — на них художники, будто сговорившись, изображали грозные силуэты заполярных нефтяных платформ при свете луны. Под столом спал черный пудель в рубиновом ошейнике.
Я вспомнил компромат на вдову, выложенный в интернет кудрявым либеральным блогером:
«Люба наша происходит из семейки потомственных вертухаев и с пионерских лет тренировалась работать на подвале».
Строго с научной точки зрения, происхождение из охранно-репрессивной династии не несёт рокового клейма деградации — напротив, оно может означать здоровую склонность к экспериментам.
Биография Любы Ивановны напоминала эволюционный скачок: из лагерной экосистемы — в экосистему столичных элит через фазу частого, биологически-избыточного совокупления.
Блогер отмечал любопытную деталь: в столичной газете «Из рук в руки» вышло объявление: «Люба. Недорого. Без комплексов».
Далее следовал классический сценарий дарвиновского отбора: благородный армянский зять высокопоставленного тестя увлекся Любой, и, перед тем как уйти по этапу отбывать наказание за хищения, отписал на любовницу некоторые активы. Кажется, в списке были горно-обогатительный комбинат, судостроительные верфи, пусковые ракетные шахты за Уралом, торговый центр в Москве и даже стадион в Сочи, набитый под самую крышу валютой.
Так дама и вернулась в Куролесинск, но уже в статусе пчеломатки, способной выбирать самцов для сохранения генофонда… Потом она вышла замуж за немощного патриота и сразу овдовела, что только увеличило ее капиталы.
Пока мы пили чай и делили профитроли, я размышлял, что при определённой дозе дипломатии можно будет склонить Любу Ивановну к меценатству — например, основать приют для жаберов или хотя бы биолабораторию для изучения местной разновидности воблы.
— Правильно, родной! — мурлыкала вдова, угадывая ход моих мыслей. — Дружи со мной, а Гордеюшку презирай. Он недомерок паршивый!
***
Несмотря на мощную предсказательную силу социальной биологии, рационально объяснить поведение человека невозможно. Порой холодок проходит по позвоночнику от феномена, который Марина Чалых с присущим ей остроумием назвала «массовой долбанутостью».
Московские начальники, по-видимому, узрели в статье Марины «добротную инициативу дальних провинций». Ревизионная комиссия немедленно выехала поездом в Куролесинск.
В городе начался переполох. Марат Мухоморов метался по редакции, орал на Марину Чалых:
— Ты что ж это, сучка драная, учудила?! Нас же теперь в котловане океанариума всех забетонируют!
Ревизоров в городах средней полосы боялись пуще чумы. Однако навести порядок все равно не хватало духу. Согласно традициям, здесь остерегались покушаться на «стабильность». Иными словами, расследовать обстоятельства январского пожара никто, разумеется, не собирался. Прокурор обвинил во всем «незаконно упавшую с проводов пернатую дичь».
Поэтому ограничились профилактическими мероприятиями: задержали несколько студентов, навещавших библиотеку без согласования с куратором. Главной же задачей объявили проведение конкурса на звание «Первые среди нищих духом».
К участию допускались «инвесторы духовного профиля» — лица, готовые вложить федеральные ассигнования в приют для «обездоленных слоёв населения», то есть жаберов.
Городская администрация в панике боролась с запахом керосина в воздухе. Обнаружили канализационный люк, где лопнула труба, в которой под давлением протекал авиационный керосин. Откуда взялось это ценное топливо, не разобрались, но люк залили бетоном.
Бронзовый памятник Петру Первому демонтировали во избежание кривотолков о его схожести с иностранными дивами.
В спешном порядке открыли курсы плетения маскировочных сетей для утративших профессиональную хватку эскортниц. Иногда в свете благотворительного акта легче возвратить женщину к традиционным ценностям, чем назначить ей достойное пособие.
Эсхатология стала популярной. Чиновники записывались в очередь к батюшке Евлампию для исповеди на дому. Грехи фиксировались письменно, в двух экземплярах, с приложением уличающих платёжек и смет.
В предместьях разгорелся бунт Дружины суеверных старух Куролесинска. Эти бестии, словно гигантские вороны, облепили чугунную ограду усадьбы господина Покатого. Требовали справедливости, грызли прутья зубными протезами.
Золочёный вензель на воротах в форме греческого кукиша был единственным ответом дерзким бунтаркам.
***
Зрелища необходимы встревоженному обывателю как лекарство. Поэтому к проведению конкурса отнеслись тщательно. Семнадцать телевизионных бригад на микроавтобусах окружили Дом культуры железнодорожников. Популярная телеведущая Алена Брумстик так волновалась, что слегла с менингитом.
Для ведения протокола дебатов по всему городу искали опытную стенографистку. Нашли подходящую пожилую женщину, но и та не явилась по уважительной причине: срочно записывала внука в кружок «Моделирование сверхзвуковых ракет».
В день дебатов два жабера забрались на чердак Дома культуры и устроили там форменный кавардак. В потолке актового зала образовалась внушительная дыра, оттуда свисали клочья стекловаты. Часть этого колючего материала упала прямо в аквариум, в результате чего погибли редкие рыбки.
Московские чиновники прямо с поезда отправились на банкет в ресторан «Звездный» и вернулись оттуда крепко подшофе. Главный из них усадил Марину Чалых к себе на колени и, возясь с непослушными пуговицами ее блузки, спросил с ленивой усмешкой:
— Девушка, у вас тут всегда так зажигательно?
Марина густо покраснела, пожала плечами и прошептала с нарочитой расплывчатостью, мол, да, в Куролесинске духовные традиции страшно укрепились, а храм и больница сгорели совершенно случайно.
Публика в зале, впав в неистовство, отдирала дерматин с подлокотников кресел. Под гул аплодисментов на сцене появился господин Покатый. В городе уже вошло в моду одеваться «под жабера», поэтому магнат вышел в пятнистом худи от французского дизайнера; под курткой, впрочем, виднелся традиционный кислотно-синий костюм.
Оратор был нетрезв, но блистал остроумием — как и положено светскому льву в запое.
— Жаберы, господа, — это, если позволите, промежуточное звено… — он икнул, — между честными водоплавающими и сухопутным отребьем. Звено, к тому же… э-э… покрытое чешуей. Тогда как наша держава, сверхдержава, если хотите… ещё со времён Рюрика…
Он пошатнулся, ухватился за стойку микрофона и начал опасно раскачиваться у самого края сцены, словно манекен, подвешенный на верёвке.
— О чём бишь я?.. Ах да, — выдохнул он. — Со времён Рюрика… Видит Бог! Наш народ-кормилец, народ-страдалец, отличался способностью к размножению и умением терпеть любые муки ради величия страны. Но кто, позвольте спросить, молчит красноречивее рыбы?
Покатый выдержал долгую паузу и вдруг принялся вращать
