он мог бы быть сейчас? Чем занят? То, что он оставил всё ворованное, конечно, не оправдывало его, но временами Конраду казалось, что это добрый знак, по меньшей мере, это было что-то знака покаяния. А если есть покаяние, как знать, может быть, это и путь к добродетели? Конраду хотелось так думать.
Но страшные образы всё же иногда обгоняли его. А что если Марку сне раскаивается? Что если сейчас он где-нибудь в кабаках или тавернах? Если ворует уже на другом уровне? В столице за воровство ждёт виселица.
И может быть, он уже об этом знает?
Конрад гнал эти образы. Внутренний голос говорил, что надо склониться к первому пути для Маркуса, что надо молиться за его возвращение к добродетели и честному труду, но какая-то часть, та самая, язвенная, чёрная, шипела и ехидничала: а вдруг и нет?
Мучение и незнание было хуже тюрьмы. Конрад очень извёлся в своих мыслях и сомнениях, он не знал куда податься и у кого спросить, не засмеют ли его за то, что ищет он вора? Алькала была тактична, и когда пополз по улицам слух, никто не стал укорять самого Конрада. Строго говоря, единственным, кто укорял Конрада, был сам Конрад. Ему даже хотелось иногда, чтобы его презирали, чтобы назвали его виновником падения мальчишки Маркуса. Ведь тот был сиротой, и он вроде бы был ответственным за какую-то часть его души?
Конраду хотелось, чтобы кто-то ткнул в него пальцем, и крикнул:
– Глядите, это он не научил мальчонку добродетели!
Но этого не происходило. Конрада не обвиняли. Ему даже вроде бы сочувствовали. Во всяком случае, о Маркусе никто и не заговаривал.
Конраду стало невыносимо среди людей, которые не осуждали его, когда он сам себя винил и осуждал. Пусть это было глупо, но он хотел разделить груз вины с Маркусом, если бы это помогло самому Маркусу.
Конрад повернул с площади к дому наместника. Тот был мудрым человеком, и знал много и многих. К кому идти как не к нему?
***
Гануза не стал смеяться. И даже уточнять не стал. Он не удивился, как будто бы только и ждал, когда Конрад придёт и попросит его об этом.
– Ты точно этого хочешь, друг мой? – только и спросил наместник.
– Да, – подтвердил Конрад, дивясь собственной смелости. – Найди его, если он ещё жив телом и… душою тоже.
Успокоение должно было прийти. Либо он пропал, и тогда Конраду никогда не найти себе места; либо он трудится и встал на путь исправления и тогда Конрад дал себе обещание помочь ему; либо же встал юнец на гиблый путь и тогда прощай, покой, вечная мольба, пока Конрад жив, за спасение души.
Гануза и правда не удивился. Он давно ждал какой-нибудь подобной просьбы. По его меркам Конрад даже долго крепился, пытаясь самостоятельно изжить свою тоску. Тоску по человеку, по ученику, по душе и по оправданию какой-то возможной собственной ошибки. Гануза понимал, что бесполезно объяснять Конраду, что он здесь не имеет никакого греха! Точно так самому Ганузе было бесполезно объяснять, что и в смерти его дочери нет его собственной вины, а есть лишь дикое стечение обстоятельств и глупость.
Гануза и не пытался. Для себя наместник решил поискать юнца через свои связи в столице, ведь последний раз Маркуса видели уходящего по её тропе. Значит, путь он держал туда. Если же Маркус и правда продолжает свои чёрные грязные дела, то он просто скажет Конраду, что следы его затерялись или что он умер. Бывает же? в столице болезнь была. И сейчас ещё догорает то в одном доме, то в другом. Ущерба столице много, но было б больше, если Алькала себе бы часть больных не забрала на доживание.
Рассудив так, наместник желал только получить подтверждения, что Конраду это и впрямь нужно.
– Это будет не быстро, боюсь, да и я не так уж много людей в столице знаю, – предостерёг наместник. – Но попробовать можно.
В конце концов, почему бы и не попробовать?
И потянулись новые дни. Но в этот раз в них было больше смысла. Конрад трудился, а когда не было смерти, или когда не было необходимости составлять списки для закупок или ехать самому с обозом за товарами, чтобы на месте проверить их качество, он снова стал читать и гулять проулками. Мысли его по-прежнему были далеки от букв и Алькалы и время всё шло также медленно, но теперь Конраду легче было выносить это. Он ждали исхода. Он ждал вестей надеясь на Ганузу.
Только Гануза мог принести ему покой и сказать, что да, мол, Маркус сейчас поступил в ученики или внести окончательный разлад, если Маркус славится чем-то недобрым или вовсе пропал. Гануза же, чувствуя ответственность, в дом Конрада пока не заходил и на улице с ним не сталкивался, точно научился уклоняться от встречи.
Конрад не роптал. Он был терпелив и терпение его было вознаграждено.
Это был первый дождливый день в Алькале. Упаренная солнечными лучами, Алькала жадно принимала всей землёй своей, всеми травами и листьями дождевые капли. В такую погоду молодёжь резвилась по улицам, а остальные сидели в доме, наслаждаясь теплом и приятным шумом. Многие разбрелись по гостям, забрёл в гости и Гануза.
Снимая промокший плащ, распорядился:
– Снаряжай на стол!
Конрад был скор на управу. Быстро разлил горячего чая, поставил варенье и пирог. Для Алькалы всегда были желанны гости, и, хотя к Конраду никто кроме Ганузы да крайне редко – соседки, которую он же и провожал не так давно, не ходил, Конрад был сыном Алькалы и всегда готов к гостям.
– Такие лужи! Если пойдёт тем же духом, то завтра все улицы будут плавать, – посетовал Гануза, вытягивая промокшие ноги и принимая горячий чай. – А это значит, что кому-то опять подвал утопит, кому-то сад, кому-то ещё чего-нибудь. И не просохнет же сразу, зараза! Какое житьё, друг мой, какое житьё! Нет дождя – стены рассыхаются, листва да урожай горит. Есть дождь – всё тонет да плесенью…
Конрад слушал вежливо. Он понимал, что Гануза не придёт жаловаться просто так на свою жизнь, но не перебивал его. Наместник спохватился сам:
– Одна радость у человека – на жизнь свою пожаловаться, вроде б и легче становится. Но да ладно, я по делу!
Конрад обмер от нервного напряжения. Вот сейчас… сейчас!
– Держи, – Гануза ловким движением достал из кармана бархатный мешочек. Мешочек тяжело звякнул. – Ну как что? Не помнишь? Монеты. За службу. Награда от столицы.
Конрад не помнил и, конечно, удивился. Для него это не было важным, для него это вообще ничего не значило, и он не рассчитывал на дары от столицы, когда выполнял свой труд.
– Держи-держи, – подбодрил Гануза, – твоя награда.
– Спасибо, наместник, – Конрад отодвинул тяжёлый мешочек и спросил о своём, терзавшем: – про мальчонку знаешь чего?
Наместник помолчал, выгадывая, стоит ли отвечать? Наконец решился:
– Знаю. Ты не пугайся, всё не так плохо. Поступил на службу. На этот раз каменщиком. Я там был… гадость страшная, от пыли дышать нельзя. Он, гадёныш, как меня увидел, сразу за камни. Ну я не стал его мучить. Жив, работает.
Слава богу! Слава! Значит, встал на путь труда. Значит, не всё ещё кончено для души его? а если спрятался, значит, совесть?
– Каменщиком? Так это ж невообразимый труд!
– Воровать, верно, легче, – согласился Гануза, – но только через руки честность быстрее доходит.
– Дай его адрес, – попросил Конрад и сам удивился своей ясности мыслей. Ещё мгновение назад он не знал как поступить, теперь же всё было очевидно и просто.
Гануза и этому не удивился. Поглядел на Конрада, хмыкнул и достал из кармана тонкий клочок бумаги, подтолкнул.
– Как знал! – похвастался он. – Это их общий дом. Для таких же пропащих.
– Не пропащих, – тихо возразил Конрад.
Гануза сделал вид что не слышит, ему не хотелось ссориться с другом, но от своего мнения он не отступал. Пропащий и точка! Подлость же!
Поздним вечером дрожащая рука Конрада вывела нужный адрес на конверте и неловкую пометку «Маркусу». В конверте – тяжёлом и страшном, среди бумажных листов – пустых, и нужных только для того, чтоб не гремели монеты, лежала одна настоящая записка. Всего несколько слов, но Конрад волновался, выбирая их.
«Посылаю тебе монеты и желаю счастья. Ты хотел другой жизни, пусть она будет счастливой. Конрад».
Несколько слов и помощь. Конрад не знал, как отреагирует Маркус, но надеялся, что монеты сделают его счастливым. Ему даже пришло в голову, что будь этот подарок от столицы раньше, Маркус не стал бы снимать с мёртвых украшения.
Пришло и ушло слабой мыслью, а всё же пришлось напомнить себе о том, что он не виноват, нет! во всяком случае, не до конца.
Жизнь вернулась к прежнему кругу, стала серой и привычной. Вернулись смыслы в буквы и книжные строки, вернулась свобода в проулках, и вечера стали прежними. Один раз счастье окрасило душу Конрада прежним светом, когда тяжёлый конверт вернулся ему из столицы. Те же переложенные бумагами монеты и короткое письмо:
«Я справлюсь сам. Живу честным трудом. Знаю, что идиот. Бесконечно виноват перед всеми. М.»
Конрад сгрёб монеты из письма. Они не значили. Куда ценнее ему был лист бумаги. Он раскаивается, он по-настоящему раскаивается. Да помогут ему небеса прийти к спасении! И Конраду вместе с
