выпить.
– Бр-ррр... у меня даже мурашки...
– Не оставлять же его здесь?
– Все итальянские вина – кислятина.
Мы взяли бутылку с собой, сели в троллейбус и поехали. Но перед этим в переходе над речкой я купил ей букет розовых астр, и она приняла их как бесценный дар, она умела это делать, из цветов – праздник, а из улыбки – подарок, если бы за этим не крылась едва заметная недоговоренность, тонкая, как прослойка холода от ледышки искусственного льда, – ты хочешь почувствовать, какой же он этот пузырчатый слиток, и не можешь добраться до сути.
Но, может быть, я зря так, – может быть, она была непосредственней, а я подозревал все самое худшее.
– Помнишь?.. – спросила она, наклоняясь ко мне, – помнишь, как...
– Не помню, – смеясь ответил я. – Ни-че-го не помню... и все тут!
Она улыбнулась одной из тех улыбок, которые были для меня чем-то большим, чем дружеский жест, – ранним прохладным утром, когда силуэты деревьев уже отчетливо вырисовываются на фоне неба, или вздохом ветра полуденной жарой на речном берегу, который касается вашего лица, и вы чувствуете облегчение, а затем слышите шелест тростника за спиной, оборачиваетесь и видите, как волна идет по желтым метелкам.
Но все равно, мне не понравилась интонация безнадежности и душевной оконченности, словно над прахом усопшего, над которым нет ничего приятнее, чем воспоминания в таком тоне, – словно мы сами придумали эти правила, по которым живем.
– Ты обманываешь! – внезапно произнесла она. – Ты обманываешь! Ты был так влюблен, что рвал розы голыми руками, помнишь? – И дернула меня за рукав, не замечая, как старушка в белой шали впереди нас, искоса взглянув, заулыбалась, и Анна дернула еще раз. – Помнишь, прямо с клумбы?! А? – И наклонилась еще ниже, чтобы заглянуть в мое смущенное лицо, потому что, когда вас подслушивают, пусть даже непреднамеренно, вам не до откровений. Но на Анну вдруг напали воспоминания.
По сторонам мелькали изгибы речки с мутной горной водой, склоны в мягких пастельных тонах кустов и пышных деревьев, стройные зеленые кипарисы, рыжая накипь прошлогодней травы за бордюрами, мусор, следы дождевых потоков.
Вдруг все изменилось, провалилось куда-то вниз – мы увидели верхушки деревьев на террасах и за ними всю бухту и городок, светлый в центре и зеленый по краям, море и корабли на рейде.
Море переместилось направо, по другую сторону громоздились горы, покрытые вечнозеленым лесом.
– Когда отец обнаруживал в моей комнате твои цветы, он ужасно нервничал, словно... словно... – Она не нашла сравнения.
И я вспомнил кабинет, каскад ниспадающих фонтанов и человека с аккуратной стрижкой, настолько аккуратной, что это вызывало отвращение еще до того, как он открывал рот, человека, который пальцем не шевельнул для счастья дочери. А может, понятие счастья у него было совсем другим? Может быть, он думал, что личное настолько неотделимо от общественного, что впал в непростительное заблуждение, которое в конце концов стоило нам обоим слишком дорого.
– Может, для него это было предательством? – спросил я.
– А... – Анна взмахнула рукой, потом подперла на секунду подбородок, поджала губы, и рука вернулась на место – полу куртки, проверила ее на ощупь и легла поверх. – Он считал это сантиментами и никогда не дарил цветов, даже маме на день рождения.
– А тебе на свадьбу? – не удержался я, словно этот вопрос вертелся во мне, как юла. И сразу же пожалел. Я пожалел уже до того, как спросить. Господи! Ну кто тебя тянет за язык!
Троллейбус наконец-то доехал до конечной остановки, и мы пошли вниз по дороге, и та старушка, которая была свидетелем нашего разговора, тоже пошла, и солнце припекало почти по-весеннему, и от саженцев, росших за тротуаром, пахло теплой хвоей.
Мы пошли по кедровой аллее, где стояла такая тишина, что было слышно, как с ветки на ветку перепархивали сойки, а горлицы, выхаживающие по узорчатым плитам, гортанно переговаривались.
– По сути, он был несчастным человеком, внимательным и по-своему любящим нас и дом...
– Христосиком, – сострил я, но Анна не оценила моего остроумия.
– ... всю жизнь битым на работе, пока не выбился наверх... сколько это стоило маме, кто знает... их тихие разговоры на кухне, подальше от детей... самое страшное, что он и меня научил никому не верить – ни ему, ни матери, ни самой себе, ни школе (и я едва не спросил: «А мне?», но было достаточно и одного раза), – все время было ощущение будущего, но в другом мире, понимаешь? безо лжи... Теперь-то я понимаю, не дано ему было, не дано. Не умел он делать ничего – ни плохого, ни хорошего.
Я промолчал. Я едва не согласился – уж очень приятное объяснение, подходящее для моей картинки, от которой и так тошнит.
Мы дошли до сада, купили билеты и присоединились к какой-то группе, и я старательно прятал за спину бутылку, чтобы не сбивать женщину-экскурсовода с объяснений на ботаническую тему.
Мы спускались все ниже и ниже, с одной террасы на другую, и панорама за ветвями елей, пятнистых раскидистых платанов, рыхлоствольных секвой, зарослей слоновьей травы, пальм, тополей почти не менялась.
– Молодые люди... – Кто-то тронул меня за рукав, и я, обернувшись, увидел давешнюю старушку в белой шали (но теперь платок покоился на плечах, потому что солнце к полудню припекало вовсю): внимательные глаза, необычайно сухие под седыми кустистыми бровями и тонкий пробор в седых волос. Она разглядывала нас с неменьшим интересом, чем слона в посудной лавке.
Экскурсия кончилась, и мы остались одни на тенистой аллее – я, Анна и эта старушка.
Старушка обвела нас с Анной долгим взглядом и сказала после некоторой паузы, во время которой я успел бросить на Анну взгляд и обнаружил, что она смотрит на старушку с почти дочерней нежностью.
– Такие молодые, интересные люди... и так трогательно ладят... как приятно смотреть... – Она замолчала, вдруг уступив в своем решении неизвестно кому или устыдившись наших лиц, впрочем, последнее, вероятно, имело отношение лишь ко мне, но только не к Анне.
Анна улыбнулась вначале мне (улыбка было более чем мягка), а потом – ей и, наклонившись, поцеловала старушку в щеку:
– Спасибо...
Старушка сразу приободрилась.
– Я хочу сказать, что вы редкая пара... такого сейчас уже не встретишь...
– Надолго ли... – тихо прошептала Анна, и шея, и гладкий чистый висок, где след расчески в черных волосах запечатлелся, как мазок кисти художника, на мгновение принял твердость прохладного мрамора.
– Я хочу подарить вашей жене вот это, – старушка перевела на меня свои сухие глаза, – только осторожнее, может внезапно заболеть голова. У вас не болит голова? – Впрочем, вопрос носил чисто условный характер, ибо Анна не обратила на предупреждение ни капли внимания, а приняла веточку, усыпанную желтовато-белыми цветами, как час назад принимала от меня букет – так, словно это букет роз, присланный из парижского цветочного салона.
– Спасибо... – сказала Анна. – А это вам, – и отдала мои цветы.
Старушка вдруг заволновалась, восхищенно погрузилась в цвет розового облака, а мы пошли и оглянулись, когда уже оказались за воротами, и увидели, что она так и стоит с этим букетом.
Мы решили не ехать автобусом, а спуститься к морю и уехать в город на катере. По расписанию у нас еще был почти час времени до следующего рейса.
Мы спускались по каменным лестницам к далекому морю. Иногда дорожка разветвлялась, и мы выбирали путь наугад под сенью жимолости и маслин, и опавшие листья под ноги наводили на мысль, что этой дорогой давно никто не пользуется. И когда уже вышли на пустынный пляж, где ветер рвал гребешки волн и швырял пену на ржавые опоры двух причалов, догадались, что катера отсюда не ходят.
Мы нашли себе место за белой стеной заброшенного кафе, где по углам была набросана бурая листва и где ветер почти не ощущался.
Шумел прибой, и деревья, там, откуда мы спустились, казались волнисто-пышным ковром с белесыми пятнами в тех местах, где в глубине прятались дома и отдельные скалы.
Анна села за столик, а я решил приготовить горячее вино. Нашел банку из-под маслин, набрал воду и возился в углу, сооружая из пары кирпичей что-то вроде очага.
Она вдруг как-то съежилась там, за столиком, под моим накинутым пальто, и по вздрагивающим плечам я понял, что она плачет.
Я смочил водой платок и подал ей. Она смяла его в кулаке, и слезы скатывались прямо на куртку.
Я даже не пытался успокаивать. Я знал эти слезы – без причины, сиюминутные, женские. Но потом, когда она отняла руки, понял, что ошибся.
– Господи, как я устала! – сказала она, – как я от всего устала...
Она уже не плакала. Это было гораздо серьезнее, потому что в ее голосе появились нотки, которые предвещали былую сцену на вокзале.
– Анна... – сказал я, – ну к чему это все... – и почувствовал, что говорю не то.
– Всему приходит конец, – сказала она.
– Нет... – воспротивился я.
Она улыбнулась одними уголками рта и покачала головой, даже не глядя на меня.
– Нет! – не поверил я.
– Тебе надо быть осторожным, – сказала она, – очень осторожным. Стоит один раз попасться им, они тебя сомнут.
– Нет! – сказал я еще раз. – Я не хочу!
– Бедный ты мой, бедный...
– Нечего меня жалеть, – сказал я.
– А я и не жалею, с чего ты взял?
– Ну тогда не делай из меня дурака, – сказал я.
По сути, все было решено раньше, дома, в номере, пока мы ехали, слушали экскурсовода, шли, разбрасывая листву по ноздреватым камням, – теперь мы добрались к тому, к чему должны были добраться.
– Ты не знаешь, какая это сила...
– Не хочу ничего знать! – выпалил я.
– Узнаю своего Романа...
Она еще раз улыбнулась из-под моего пальто и груды растрепанных волос.
– Давай поговорим спокойно... Тебе надо быть осторожным.
– Догадываюсь, – криво усмехнулся я. – Это так же стыдно, как забыть застегнуть ширинку.
– Нет, не догадываешься, – сказала она, – совсем не догадываешься, уж поверь мне! – и глаза у нее выглядели совсем больными. – Они лишены тех предрассудков, которыми живем мы. Может быть, когда Сеня твердо станет на ноги, у нас будет все...
– Я подожду, – согласился я, чувствуя, как холодок поселяется в животе. – Я подожду... только ты могла бы этот вопрос решить гораздо раньше, например, сразу после нашего приезда.
– Нет, – сказала она. – В той касте, где я живу, этого не прощают... – И замолчала на полуслове, и я понял, что она подумала о сыне.
– Через год он женится и уйдет от тебя, – сказал я.
– Ты не знаешь его, – возразила Анна.
– Возможно, – согласился я, – и дай бог... Но это правда, они все уходят, рано или поздно.
Мне совсем не хотелось говорить так, но я чувствовал, что это необходимо. Это было необходимо хотя бы для того, чтобы заставить ее подумать и о нас обоих.
– Я тебе не верю, – сказала она, – ты его не знаешь, совсем не знаешь, – повторила она, уходя в себя, и разговор повис, как нож гильотины, как эхо в гулкой долине.
– У тебя передо мной нет никаких обязательств... – начала она.
– Поди ты со своими обязательствами! – оборвал я ее. – О чем ты говоришь?! Ну о чем!
– Ты не понял, – сказала она на тон выше и очень внятно. – Нам нельзя встречаться... по крайней мере, некоторое время... Какой отец дурак! Какой дурак! Господи! – воскликнула она, – если «там» что-то есть, душа его никогда не найдет покоя!.. Я тебя умоляю, не связывайся с ними, это стена.
– Не свяжусь, – сказал
