режиссеру, с нарочитой задержкой в интонации. – Весьма вам признательны (вот уж где пригодилась практика моего любимого папочки Пятака), не мешало бы топить в номере лучше.
– Приношу свои извинения, самые глубокие. – Лапки прижимаются к груди, ножка тянется в легком реверансе, а глазки принимают самое честное выражение, на что способен этот тип. – К сожалению, штормит, а солярка в городе на исходе. Экономия полная. Между нами... – он наклоняется к моему лицу, – вам в первую очередь! В первую... будьте покойны... Как только... Я дам распоряжение. Но если вы пожелаете, в номере можно установить камин.
– Как, дорогая? – спросил я Анну и сжал ее руку, лежащую на скатерти.
– Я думаю, не стоит... – царственно ответила она (кажется, спектакль начался). – Зима должна быть зимой, пусть даже в номере...
Она его доконала. Он едва не поперхнулся. Даже перестал гнусавить и подобрал губу-подметку. Зато к обеду номер уже обогревался блестящим, никелированным, напичканным всяческими хитроумными кнопочками и лампочками электрокамином.
– Мадам довольна номером? – наконец-то после короткого шока с временной потерей речи, замыкания под черепной коробкой, от которого горят предохранители, плавятся провода (хлопья почерневшей изоляции, попорченных ячеек памяти, впрочем, подозреваю их полное отсутствие), он осмелился перевести взгляд на Анну – и то же самое пожирание, но совершенно другого рода – без пропуска подробностей в отделке ярко-красного шерстяного пиджака, в который была одета Анна, кружевного воротничка, с тонким изяществом подобранного к голубой рубашке, и верхней пуговички, которая была расстегнута и открывала на горле нежную, мягкую ложбинку.
Но это ему так просто не сошло с рук.
Анна вскинула глаза и сотворила над ним свой неизменно успешный фокус – заставила покраснеть, убрать мохнатые лапки, подобострастно покоящиеся на животике, осклабиться и пролепетать какую-то чушь, что-то вроде извинения или плохо сложенного каламбура, потом изящной рукой богини с длинными ногтями (на это произведение искусства у нее вчера ушло полвечера, пока я корпел над машинкой) постучала по пустому бокалу, предназначение которого, за отсутствием соответствующих напитков на столе, казалось загадкой, прислушалась к высокому тону и спросила вполне невинно:
– У вас не найдется «Капри»?
– Да... – сказал я, – правда... почему бы нам не выпить?! Такая сырая погода.
– П-простите?.. – Лапки, спрятанные за спину, беспомощно зашевелились.
Анна повторила (я наблюдал) и добавила кивок, что подействовало как хлыст, потому что неожиданно администратор совершил ногами короткий пируэт, словно сзади его пнули носком ботинка, и застыл в нелепой позе удава, по случайности проглотившего дикобраза против игл.
– В Каннах его подавали на приемах, – пояснил я.
– А... – Хлопок по лбу и мучительное непонимание в глазах. – А-а-а... да-да-да... Я распоряжусь... Я распоряжусь... Вы останетесь довольны... – И неуклюжий поклон (под действием брюшка), обратившийся в удаляющиеся шажки и круглая сытая спина на подагренных ножках.
– Откуда ты это взяла? – спросил я, когда он пропал в сиянии зала.
– Вычитала в одной умной книге, – засмеялась она. – А он не так надут, как ты рассказывал...
– Совершенно с тобой не согласен.
Она снова засмеялась.
– Ты уже в том возрасте, когда должны нравиться не все мужчины, – счел возможным напомнить я.
– Чем ты его околдовал?
– Сообщил по великому секрету, что ты знаменитая итальянская актриса русского происхождения, а я твой импресарио. Так что изволь припомнить несколько фраз по-французски из университетского курса – все равно не разберет.
– Тебе нравится морочить людям голову? – спросила она участливо.
– Только некоторым, – ответил я.
– Представь, последнее время мне тоже... – созналась она, – просто патологическое влечение к вранью... – и посмотрела в окно за мою спину, где сияли заснеженные гребни (в ресторане я всегда садился напротив, чтобы видеть ее лицо), а потом: – Я стала злой? Да? Скажи, злой?
– Нет, – сказал я, – просто ты научилась отделять зерна от плевел.
Я любил ее такой мягкой, потому что тогда она становилась частью меня.
– Я поняла, что это неизбежно, – сказала Анна, – давно уже... – и добавила: – еще до этого... ну не сердись! – и дотронулась через стол до моей руки.
– Я не сержусь, – солгал я, потому что о том напоминало все, даже эта поездка, похожая на бегство.
– Я же вижу, сердишься...
– Я не буду, – сказал я, – не буду.
– Ну пожалуйста.
– Все нормально, – сказал я, – не волнуйся.
Она откинулась на спинку стула, но не отвела глаз с моего лица, и вершины за окном ее уже не интересовали.
– Не сердишься, правда? – спросила она.
– Правда, – сказал я.
– Я уже не живу их мыслями.
– Не надо... – попросил я, – сколько раз обговорено.
– Я уже смотрю на них, ни этого по-иному, – она кивнула в сторону зала.
– Не думай об этом, – сказал я. – Они мизинца твоего не стоят.
– Да... – согласилась она и улыбнулась почти жалко.
...
Мы завели знакомство с этим хлюстом в первый же день приезда.
Мне почему-то захотелось обязательно поселиться в центре, на набережной, чтобы по утрам шум волн влетал в растворенное окно, а соленая изморось оседала на подоконнике, чтобы на стол ложились полуденные желтые блики, и Анна была бы где-то рядом, и я мог бы чувствовать ее присутствие.
Я оставил сидеть ее в глубоком мягком кресле среди кадушек с пальмами, и она приготовилась ждать и улыбалась улыбкой (которая принадлежала только мне), когда я открывал дверь и входил в кабинет администратора.
Наверное, мой вид: борода, двухмесячная бледность и, как говорила Анна, волчий взгляд, произвели превратное впечатление, потому что сразу стало ясно, что он оценивает вас с точки зрения платежеспособности. В моем случае получилось как бы двойное отрицание, и он сразу запутался в своих завиральных мыслях, а я делал все, чтобы укрепить в нем неведение.
Мне предлагают сесть. Расстегиваю пальто, вытягиваю ноги и обвожу взглядом уютный кабинетик, настолько уютный, что, кажется, хозяин его не только воздает здесь должное заботам своим, но и порой заваливает кого-нибудь из сотрудниц на промятый диван за ширмой. К слову сказать, кабинет к тому же забит всякой всячиной – от пустых бутылок с цветастыми этикетками и «макулатурных книг» до футбольных кубков.
Перевожу взгляд на его лицо, по которому начинает бродить линялая улыбка. Великосветски снисходительно улыбаюсь в ответ, но без нажима, слабенько, чтобы не отдавить ему любимую мозоль.
Голова у него похожа на сдавленную с боков дыню, дефект которой некогда пытались исправить сдавливанием с диаметрально противоположных сторон, но, не добившись результата, бросили, отчего верхняя часть стала уже нижней. Если сюда прибавить еще и приплюснутый нос (несомненно, попорченный по пьяной лавочке) и торчащие, как у летучей мыши, уши, – портрет получится преживописнейший.
Он улыбается радостнее (представляю, как потом очухается) и сообщает, поблескивая фиксом:
– Все призы мои, все честно заработано вот этими, – и выставляет из-под стола свои оглобли, чтобы я мог оценить наглаженные стрелки и блеск лакированных штиблет.
Понимающе киваю – мол, сам грешен, и догадываюсь – бывший футболист, Дитя Системы. Надо же, куда залетел.
Контакт завязан. Можно переходить к делу. Объясняю суть визита. Разумеется, не сообщаю, что безработный, что в его лице иезуитски издеваюсь над всем тем, что он представляет, что вижу его как на ладони со всеми нехитрыми мыслишками, прикидывающими размеры моей мошны, что женщина с глазами утреннего неба и фигурой богини, которая ждет меня в фойе и которая дороже мне всего на свете, вовсе мне не жена, а гораздо ближе того, на что способна фантазия и воображение Дитяти Системы. Судя по бархатным глазкам, которые порхают по вашему лицу, как надоедливые ночные бабочки, – вы сидите с лампой на веранде безлунной ночью, и они прилетают из темноты и суетливо тыкаются сослепу и, подобно легкомысленным женщинам, оставляют пыльцу на ваших ладонях, – судя по этим глазкам, слово жена ассоциируется у него с совокуплением.
– Конечно, – говорю я, – мы бы могли остановиться в доме актера, но отсутствие путевки, а также перспектива заставлять кого-то входить в наше положение... и все такое... вы понимаете... Жена предложила остановиться у вас! (специально делаю ударение). Центр города, море, свежий воздух...
– Воздух у нас везде свежий, – позволяет себе вставить Дитя Системы.
– Разумеется... – соглашаюсь я. – Кстати, забыл представиться, – без всякого сомнения, он уже созрел, и ручку тянет услужливо. – Савельев, режиссер. Последний фильм, совместно с американцами, «Амадей», рекомендую, – припоминаю первую же афишу, которую видел, пока мы ехали на такси от станции до гостиницы.
Его лапки, поросшие черным мхом, похожи на восковые, словно он в жизни не держал ничего тяжелее пивной кружки, и я поймал себя на том, что мне хочется почувствовать, как они сомкнутся и выдавятся сквозь пальцы – как мокрая глина или как слизни.
– О-о-о! – вырывается у него (бурное начало). – Очень приятно. – Наступает пауза, в течение которой я успеваю занять исходную позицию на стуле и вопросительно замолчать.
– Видите ли... – начинает он и чешет лапкой мочку уха, – наше... гх-гх... предприятие, как бы сказать, рассчитано на иностранных граждан и...
– ... и прекрасно! – не даю ему увязнуть в рассуждениях. – Прекрасно! Это нам подходит. Тем более что номер должен быть со всеми удобствами. Думаю, моей жене будет приятно познакомиться с таким человеком. Она обожает комфорт. В прошлом году здесь отдыхал один наш хороший знакомый, – называю очень известную фамилию, – и отзывался весьма лестно и по-всему конкретно, судя по описанию, о вас. Возможно, у меня будет небольшое дельце здесь на киностудии, очень удобно, согласитесь, – прямо под боком, и потом, представьте, ежедневно топать через весь город... – Во время всей этой тирады лезу во внутренний карман, достаю бумажник, нарочно открываю его так, чтобы Дитя Системы могло насладиться толщиной ассигнаций, и кладу на стол перед его носом четыре хрустящие сиреневые, такие хрустящие и такие сиреневые, словно их только что извлекли из печатного станка.
Кульминационный момент – я улыбаюсь, дыня с человеческим лицом улыбается, наши кривые отражения в кубках криво улыбаются, а деньги накрываются телефонной книгой.
– О чем разговор... никаких проблем... – клятвенно заверяет меня Дитя Системы. – Наоборот, мы с радостью поможем, это наш долг – помочь соотечественнику. Лично все улажу и прослежу. Лорочка! – кричит он в дверь, похлопывая ладонью по столу от усердия. – Лора! – вскакивает, на минуту показывает спортивный зад, вытертый до лоска, и кричит в фойе: – Лариса Андреевна, зайдите!
Через пять минут, минуя все формальности, мы получаем номер, а еще через десять принимаем долгожданную ванну с дороги.
Появился официант. Сменил бокалы, с ловкостью фокусника откуда-то из рукава извлек бутылку с зеленой этикеткой и испарился, уподобившись своему шефу.
– Настоящее итальянское! Где они его откопали? – глаза ее смеялись.
– Специально для тебя из Рима...
– Я вовсе не хочу вина, – сообщила Анна. – Даже белого...
– Придется
