Приложение двенадцатое: Борис Пастернак про Шмидта.
А вот как речь подсудимого Шмидта переложил на рифму и вставил потом в одноимённую поэму поэт-либерал Пастернак, перед новыми коммунистическими властями в три погибели как цирковой клоун гнувшийся. Послушайте и посудите сами, дорогие читатели:
«Напрасно в годы хаоса
Искать конца благого.
Одним кричать и каяться,
Другим – кончать Голгофой.
Как вы, я – часть великого
Перемещенья сроков,
И я приму ваш приговор
Без гнева и упрёка.
Наверно, вы не дрогнете,
Сметая человека.
Что ж, мученики догмата,
Вы тоже – жертвы века».
Ну что тут скажешь про художественную сторону приведённого для примера куска поэмы? Это - не пушкинские «Маленькие трагедии», безусловно, и не лермонтовское «Мцыри», не блоковское «Возмездие» и не есенинский монолог Хлопуши, не «Хозяин и работник» толстовский - какой там! Даже и близко не стояла рядом озвученная пастернаковская мутотень, в которой кроме очевидной авторской претензии на исключительность и гениальность больше и нет ничего! Совсем-совсем! От поэтического монолога Шмидта не перехватывает дыхание и «не стынет по жилам кровь». Наоборот, скулы на сторону от скуки сводит и зевота накатывает страшенная. Силы жизни тут нет, красоты, остроты, восторга и боли, подлинного смысла её и правды; как и чувств бурлящих, великих. Детский лепет какой-то, право-слово, трель искусственного соловья - не более того. Или крик деревянной в часах кукушки, которая прокуковала несколько раз механически - ку-ку, ку-ку, ку-ку! - и опять в дупло. До следующего скучного кукования… Это зарифмованная проза, или буриме, если уж совсем честно и прямо. Такую серятину и примитив студенты-филологи для зачётов обычно пишут; а потом, не задумываясь, выбрасывают в корзину. Поэтому-то такие и подобные им “стихи”, извините за выражение, лучше даже пересказывать собственными словами - надёжнее выйдет во много раз, короче, проще и красивее... Теперь-то понятно, почему Пастернака 6-ть раз футболил Нобелевский комитет: да за такой рифмованный набор слов давать любую премию совестно и неприлично, преступно вообще печатать…
А если на историческую, или фактическую сторону приведённого фрагмента взглянуть, - то удивление со стороны дотошных и критически-мыслящих читателей только лишь усилится. Ибо каким смиренным и благородным козликом тут блеет пастернаковский Шмидт, не правда ли, перед этим чуть было не пустивший на воздух всю эскадру и город вместе с жителями, стариками, женщинами и детьми, славший дерзкие телеграммы Николаю II Александровичу, называя его, Государя Императора Всероссийского, с маленькой буквы. Даже смешно и одновременно гадко становится от подобных лицемерно-фальшивых рифм, от вынужденного превращения сущего монстра и дьявола в этакого агнца пушистого, в воробья или голубя мира! Когда в 1917 году такие вот “смиренные” и “благородные” агнцы-шмидты свергли Царя и дорвались наконец до власти, они другие произносили слова, и стихи писали другие - кровавые и страшные, почти что садистские. Разыщите и почитайте на досуге поэтические вирши тех лет Голодного и Светлова, Багрицкого, Антокольского, Кирсанова, Безыменского, Э.Дельмана, Переца Маркиша, всех этих неистовых певцов-восхвалителей Красного террора и ЧК, послушайте речи Троцкого на митингах - и сразу всё поймёте…
Но сейчас не об этом речь, не о 1917-м, а о 1905-м годе, и о судебном процессе над отставным горе-лейтенантом. Вот кто был такой в действительности этот Пётр Петрович Шмидт? - давайте ещё разок вместе с вами спокойно подумаем и рассудим, дорогие мои читатели! Да никто совершенно, ноль без палочки! - не правда ли?! Плюгавенький маленький человечек, истерик и неудачник по жизни, лузер, этакий серенький лопушок, случайно попавший в водоворот Истории, оказавшийся волей случая в нужный час в нужном месте - и вознамерившийся разрушить по какой-то причине здание Исторической России, или хотя бы нанести ущерб. Всё! Это и есть все его наличные заслуги перед народом и перед страной, весь его, так сказать, скудненький капиталец жизненный, или багаж.
Не густо, прямо скажем, не впечатляет. Согласитесь, друзья, мысленно поддержите автора! Да у нас таких, извините, миллионы психованных пройдох-неудачников шастали и шастают по стране, воздух и нервы портят, кого ни один нормальный русский человек и за человека-то никогда не считал, и, надеемся, не посчитает. Не то что там за героя какого-то, за кумира, за рыцаря-великана. У нас, славян-русичей, об этом высоком качестве человеческом иное совсем понимание и представление. ГЕРОИ у нас прежде всего обязаны быть творцами-созидателями по натуре и воинами-освободителями по характеру, по внутренней сути своей, защитниками сирых, слабых и обездоленных.
А вот у евреев он, Пётр Петрович Шмидт, истерик и маньяк-разрушитель, торгаш, дезертир, психопат, да ещё и бессовестный казнокрад в добавок, - безоговорочный и безусловный герой! Фигура исключительно-знаковая и ключевая на пропагандистско-идеологическом поле! Чудно, не правда ли?!... И декабристы у них, у евреев, предтечи шмидтовские, - рыцари и герои! Полковник Пестель тот же, сущий садист и дьявол, которого даже и Трубецкой с Рылеевым побаивались, который перед строем запарывал насмерть солдат в воспитательных целях... А еврей Окуджава, интеллигент 999-ой пробы и либерал, да ещё и поэт по совместительству, восторженную биографию про него накатал в 1960-е годы, и от души накатал - с благодарной любовью что называется. Очень сильно ему, по всему видать, этот кровожадный упырь Пестель нравился…
И в связи с этим возникает законный вопрос у автора, который давно уже крутится в голове и не даёт покоя: а может и правы действительно те мыслители (немецкий философ и психолог К.Г.Юнг, например, или наш небесный посланец Н.В.Левашов), кто утверждали со знанием дела, что евреи и все остальные нации планеты Мидгард-Земля, и славяне-русичи в их числе, живут и здравствуют во взаимно-враждебных друг другу мiрах, взаимоисключающих друг друга как день и ночь, зима и лето?... Поэтому-то герои одних считаются у вторых полным дерьмом и ничтожеством. И наоборот - тех, кого первые считают пигмеями и дерьмом, вторые до небес превозносят…
Приложение тринадцатое: Ненависть русских бар к простолюдинам.
Дворяне наши и вправду были тогда “молодцы”: платили справедливо негодовавшему на скотское житьё-бытьё народу российскому, за счёт которого они без малого 300 лет сладко и сытно жили, ненавистью и презрением, уровень которых зашкаливал, переходил все мыслимые и немыслимые пределы!
И что удивительно: презирали простых сограждан и земляков не какие-нибудь там провинциальные выродки-держиморды непонятной национальности с двумя извилинами в башке и четырьмя классами образования, выходцы с Кавказа или с ожидовевших западных и юго-западных областей, традиционно третировавшие и принижавшие нас, славян-русичей, в силу своей природной дикости, считавшие нас за нашу покладистость, терпимость и доброту нытиками и слабаками, людьми второго сорта! Это-то как раз понятно! Непонятно здесь другое было: на каком основании и почему презирали народ свой затюканный и забитый самые что ни наесть образованные и высоконравственные его представители из правящего класса, духовная элита общества, русские по крови и воспитанию эстеты-небожители?! К каковым принадлежал, несомненно, и Иван Алексеевич Бунин - гений русской словесности, непревзойдённый лирик, завидный знаток языка и настоящий волшебник слова! Человек очень верующий и совестливый, как известно, и очень внутренне тонкий... Но даже и он, умница и христианин, сугубо-русский человек по духу и по рождению, уроженец Воронежа, напомним, с таким непомерным презрением относился к своему народу, из недр которого вышел и силы черпал! - что только диву даёшься порой, как он вообще писал с такой-то гнилью в душе и червоточинкой в сердце!!!
[justify]В начале 1920-х годов он, например, находясь уже в эмиграции, написал статью «Иония и Китеж», посвящённую 50-летию со дня смерти графа А.К.Толстого, которого очень любил и ценил и как человека, и как писателя и поэта. И в этой статье, славя и превознося кумира как идеал художника-творца, Иван Алексеевич с брезгливостью и какой-то душевной гадливостью даже противопоставляет ему - для контраста по-видимому, чтобы величие усопшего русского графа показалось читателям особенно убедительным и неоспоримым, - поэтов победившей новой России, выходцев