всколыхнуть и других твоих земляков, работающих здесь. Они опасаются, что начнётся межнациональный конфликт из-за неприязни к вам, к узбекам, в частности. А тут как бы ты сам виноват… Может ещё успеешь освободиться при живых родителях. Но если что, то я этого тебе не говорил. Нурдин в раздумьях опустил голову вниз и поднял её лишь спустя пару минут.
- Нет, - наконец тяжело выдавил он из себя. – Меня не учили обманывать. Пусть будет так, как будет. А что касается мнения моих родителей, здесь я спокоен. Они знают, что я никогда не ударю человека за просто так.
Следователь, который через адвоката озвучил своё волеизъявление, узнав об отказе подследственного сотрудничать со следствием буквально рассвирепел. Нурдина арестовали и закрыли в СИЗО. Там он пробыл до суда. Его ещё несколько раз водили на допросы, на следственные действия, в том числе и на показ, где в тот злополучный вечер произошло происшествие. Зевак собралось тогда приличное количество и все они смотрели на него с неким сочувствием что ли. Суд прошёл очень быстро. Нурдин надеялся, что судья, выслушав показания женщины, которая публично расскажет, что погибший ударил Нурдина первым, всё-таки вынесет более-менее смягчающий приговор учитывая это обстоятельство, но он ошибся. По неизвестным для него причинам, женщины этой на суде не было, а её показания судья так и не зачитал вслух. Ну а адвокат Нурдина не отстаивал его права и не перечил ни судье, ни стороне обвинения. Не выдвигал никаких ходатайств. Вот как-то так…Нурдину вынесли приговор – десять лет строгого режима с отбыванием срока в колонии, расположенной в северной части Республики Коми. Его, теплолюбивого человека отправили туда, где как оказалось зима продолжительная, холодная и снежная. Нурдин до своего срока ещё никогда не жил в таком леденящем аду, где снег лежит около двухсот дней в году. Но раз на раз не приходилось, бывало и более. А вот лето хоть и короткое, но сравнительно тёплое. Ещё находясь в СИЗО, он внимательно слушал своих сокамерников, которые пусть и мало, но вполне доходчиво разъясняли ему некоторые понятия о жизни в неволе. Особо уделили они его внимание теме этапирования к месту заключения. Нурдин готовился к трудностям. Однако слово «трудности» уже скоро заменило другое слово – выживание. Этап прошёл терпимо. Он ни с кем не конфликтовал и в основном всегда молчал. Нурдин быстро освоил такую вещь, что молчание на воле это всего лишь молчание, и если ты не хочешь с кем-то общаться, то ты просто не общаешься. А вот за колючей проволокой, как говорят сами заключённые, это не прокатывает. И если у тебя кто-то и что-то спросил, то ответ нужно держать, а иначе твоё молчание, по сути, является оскорблением для собеседника. Конечно, не обошлось и без стычек. Поначалу всех морально убивало его спокойствие, его непоколебимость, но Нурдин не хотел меняться в негативную сторону. Нецензурно он не выражался, а любой разговор в колонии был буквально напичкан бранными словами, которые по Корану ему произносить было не то, чтобы нельзя, а категорически запрещено. И он не гневил аллаха. Держался. К нему в отряде стали понемногу привыкать, но самые же отмороженные зэки за глаза прозвали его чёртом. Почему именно так, Нурдин не знал. Однако был ещё один человек, который с первых дней пребывания Нурдина в колонии проявлял к нему особую неприязнь и агрессию, а это - инспектор отдела безопасности режима по фамилии Царёв. Тому около тридцати пяти лет, он был на голову выше Нурдина, да и в плечах пошире. Свою грубость тот использовал против Нурдина практически ежедневно. Он не обращался к Нурдину ни по фамилии, ни со словами: заключённый такой-то. Он называл его кратко и оскорбительно «чурка». Причём называл его так при всех заключённых, показывая над ним вроде как своё превосходство и создавая тем самым отрицательное расположение к Нурдину со стороны других заключённых. Однажды Нурдин еле сдержавшись ответил ему прохладным тоном, что он не «чурка» и потребовал, чтобы тот больше никогда не обращался к нему употребляэто выражение. В тот же вечер инспектор Царёв, оставшись на суточное дежурство устроил Нурдину урок вежливости. А именно, Царёв, взяв с собой двух заключённых, которые были активными помощниками режиму, а попросту лизоблюдами, разбудил Нурдина и пригласил его в сушильное помещение для одежды и обуви. Там он нанёс ему несколько ударов резиновой дубинкой по спине, по рукам и ногам. После чего он позволил двум своим помощникам повалить Нурдина на пол и уже те удерживая Нурдина своими исколотыми в татуировках руками попытались надругаться над ним, но в какой-то момент Царёв внезапно остановил их и эмоционально крикнул Нурдину в лицо брызгая при этом своими слюнями: «В следующий раз я не буду их останавливать, и они опустят тебя! Ты меня понял, чурка?!» Нурдин ничего не ответил. Тогда шёл только первый год его отсидки за колючей проволокой, в чужой для него стране, где ждать помощи было фактически неоткуда. С того момента жизнь в заключении для Нурдина становилась невыносимой. Царёв нашёл себе среди заключённых ещё несколько сторонников для того, чтобы гнобить Нурдина, а в благодарность за это он многое им позволял в режиме распорядка, вплоть до помощи в свиданках с жёнами и родителями, что являлось для любого заключённого подарком судьбы. Причину такой ненависти к себе со стороны Царёва, Нурдин понять не мог. К тому же, как назло, Царёва вскоре повысили в должности и тот просто озверел по отношению к Нурдину. Шло время, но ничего не менялось и список недоброжелателей со стороны заключённых в отношении Нурдина разве что вырос. Он был близок к эмоциональному срыву особенно тогда, когда ему перестали выдавать письма из дома от родителей. Для него это было равносильно тому, как будто ему перекрыли доступ к кислороду, и он чувствовал, как буквально задыхается без писем из родного Узбекистана.
Иногда Нурдину казалось, что он ходит по лезвию очень острого ножа, точно такого же, какой есть у него дома там в Узбекистане для разделки бараньего мяса. Снимать стресс помогала работа в мебельном цехе на территории их колонии. Месяц проучившись ремеслу плотника у своего наставника по имени Павел, который через три месяца после прибытия Нурдина в заключение освободился по окончанию срока за убийство любовника своей жены. Нурдин полноправно осваивал свои навыки и качественно изготовлял различную мебель. Скамейки, табуреты, шкафы, лестницы и многое другое сделанное его руками нравились всем. Работая, он отвлекался от преследующего его Царёва. И вот уже прошло семь лет заключения. Он хорошо помнит практически каждый прожитый год. Особенно очень помогала Нурдину ежедневная молитва перед работой. Молиться и благодарить за всё аллаха Нурдину никто не мешал, да и мало кто знал, что за пять – семь минут до работы он в тесном уголке раздевалки в цехе вставал на колени и потрескавшимися от мороза губами произносил имя пророка Мухаммада.
Однажды, уже почти на восьмом году его срока, в строй цех, где Нурдин строгал доски вошёл долговязый зэк с погонялой «Цапля», один из тех, кого инспектор по режиму Царёв использовал в травле в отношении Нурдина. Нурдин не отрываясь от работы настороженно бросил на того беглый взгляд будучи в любую секунду готовым дать отпор. «Цапля», делая вид что ищет на стеллажах нужный инструмент, не глядя на Нурдина, сказал:
- Конкретно для тебя, чёрт, есть новость. Если ты выполнишь моё условие, я так и быть расскажу тебе. Но есть условие. Подписываешься или нет?
- Что за условие? – спросил Нурдин отвлёкшись от строгания доски рубанком. На тот момент им двигало любопытство, поскольку он остерегался, что Царёв задумал против него что-то серьёзное, вплоть до убийства.
- Горбатого лепить не буду, а то, что я тебе скажу, недолжна знать ни одна сука, - произнёс «Цапля».
- Обещаю, - твёрдо ответил Нурдин.
- Завтра напишешь своим родственникам «маляву», - промычал гнусным голосом «Цапля», - попросишь их чтобы они отправили тебе «кабанчика». А как получишь его то сразу же не вскрывая отдашь мне. Вот и весь расклад. Но «кабанчик» должен быть заряжен по полной программе.
За все годы своей отсидки Нурдин, конечно же изучил досконально значение всех жаргонных выражений, с помощью которых большая часть заключённых общалась друг с другом. А «кабанчиком» блатари называли добротную посылку с продуктами, сигаретами и другими необходимыми вещами столь важными для любого зэка в неволе, полученную из дома от родителей, от жены, от детей. Нурдин на несколько секунд завис в раздумьях. Если сейчас он согласится и даст добро на эту сделку, тогда ему придётся сдержать слово в независимости от важности той новости, которую ему хотел озвучить «Цапля». За «базар», как это говорили за забором с колючей проволокой, нужно отвечать. Нурдин был в замешательстве. Наконец он сдержанно выдавил из себя:
- Я всё сделаю.
«Цапля», ещё раз оглядевшись по сторонам и убедившись, что рядом нет лишних ушей поинтересовался:
- Ты когда в последний раз весточку от родителей получал?
- Полгода назад, - ответил Нурдин не понимая к чему тот клонит. – Ты же сам знаешь, что Царёв не даёт мне писем?
- Ну, мало ли…, - с малозаметной усмешкой ответил «Цапля». – Может у тебя другие каналы есть для связи с ними.
- Давай по делу, - прервал его Нурдин.
«Цапля» наклонил голову к самому уху Нурдина:
- По делу, так по делу. Царёв при мне кучу писем сжёг в буржуйке. Пару дней назад он меня позвал чтобы я дров ему наколол, а сам отлучился, сказал, что шеф его вызывает. А выходя приказал оставшиеся несколько писем тоже бросить в топку. А я же любопытный, ну и стал смотреть кому они предназначены были. Среди писем телеграмма была…на твоё имя. Я на число взглянул, а она ещё майская.
Нурдин напрягся. В последнем письме от матери, а оно пришло где-то в середине апреля, он узнал, что состояние отца ухудшается. Нурдин тут же написал ей письмо, в котором попросил мать продать его мотоцикл, а на эти деньги купить хоть немного нужных лекарств, но это письмо осталось без ответа. И больше ни одного письма…Нурдин не стал обращаться за помощью к начальнику колонии зная, что тому безразлична его ситуация. Именно тогда между Нурдином и Царёвым произошёл очередной конфликт, после которого тот запретил почтальону отряда брать у Нурдина написанные им домой письма, а также запретил выдавать ему пришедшие для него письма. Да ещё и пять суток карцера дал, гад…
- Почему ты решил, что она пришла именно мне? – спросил Нурдин.
«Цапля» едва заметно усмехнулся:
- Потому-что в отряде из Узбекистана, только ты.
- Где эта телеграмма?
Тот ещё раз огляделся по сторонам, затем засунул руку под телогрейку и из потаённого места вытащил сложенный квадратиком кусок пожелтевшей бумажки.
- Прочтёшь и при мне разорвёшь, - произнёс «Цапля» и умело пропихнул бумажный квадратик между пальцев руки Нурдина.
– У тебя есть несколько секунд. Не подставь, не будь падлой…
Нурдин осторожно развернул клочок бумаги. Его взгляд намертво вцепился в короткий и колючий текст. Да, это была телеграмма от мамы, датированная от третьего мая. С момента её отправления прошло семь месяцев и уже стояла
