— Ну вот, — сказал он, — сейчас десяток километров с гаком, и мы дома.
Переключил передачу, и машина, плавно набирая скорость, поехала вперёд.
Колёса ритмично застучали на стыках бетонных плит. Дорога была странная: вполне себе хорошего качества, но совершенно пустая, и впечатление было, что по ней давно не ездят. На бетонных плитах валялись сосновые шишки, прошлогодней травой были затянуты обочины, трава пробивалась в стыках плит.
— Это военная бетонка, — сказал Петрович, заметив, как внимательно Сергей разглядывает дорогу. — Раньше военная часть там стояла, потом её расформировали, а сооружения какие-никакие остались законсервированные, ну и чтоб местные не вывезли всё на металлолом, часть бетонки разобрали, вот мы ей и пользуемся, удобно.
Удобно, подумал Сергей. Хорошо, наверно, уехать куда-нибудь к чёрту на кулички и сидеть в каком-нибудь лесу с медведями по соседству. Никаких тебе бизнесов дурацких, друзей-партнёров, с которыми и врагов не надо, конкурентов-козлов, налоговых, банков, жены-стервы, ничего… Красота, жалко только денег за это не платят. От этих мыслей настроение у Сергея пришло в норму, которая давно уже ниже плинтуса. Лес посерел, бетонка стала казаться унылой дорогой в никуда, да и улыбка Петровича уже изрядно раздражала. Сергей взглянул в салонное зеркало заднего вида, увидел в нём отражение Петровича — глаза не улыбались, смотрели на дорогу как-то печально. Ну и чёрт с ним, подумал Сергей и опять впал с инфоанабиоз, в груди зашевелился холод, тягуче потёк по сосудам и через минуту Сергея опять потряхивало от озноба. Только в животе оставалось тепло, наверно от пирожков с чаем.
Десять километров с каким-то гаком пролетели как во сне. Петрович свернул с дороги в лес, минут пятнадцать попетлял между деревьями и остановился.
— Приехали, — бодро сказал он, — давай заселяться, — и вылез из машины. Сергей вылезать из тепла не торопился, его трясло. Петрович тем временем обошёл машину, открыл пассажирскую дверь, заглянул в салон.
— Эко тебя! Ну давай-давай, я тебе там с утра ещё лежаночку натопил. Пойдём-пойдём, согреешься, — голос Петровича стал какой-то вкрадчивый, каким уговаривают больных детей выпить горькое лекарство.
Пришлось сделать над собой усилие и вылезти из машины. Она стояла перед домиком: домик рубленый из окорённых брёвен, с крыльцом, по обе стороны от которого было по одному окну, справа от крыльца вокруг тянулась терраса, на ней виднелись пара деревянных кресел и столик.
Петрович, держа в одной руке сумку, другой взял Сергея за локоть и подтолкнул к лесенке на крыльцо. Поднявшись по пяти или шести чистеньким ступенькам из половинок брёвен, открыл дверь и пропустил Сергея в дом. В доме было тепло! Нет, не просто тепло, а в нём было натоплено. Сергей это почувствовал сразу — не вода согрела это жильё и не электричество, а настоящий огонь. И опять Сергей вспомнил, что уже лет двадцать, а может, и больше он не был в доме, который бы топился печкой.
— Раздевайся, сейчас согреешься, — сказал Петрович, скидывая кроссовки и вешая кожаную куртку на вешалку справа от двери.
Сергей тоже избавился от обуви и осмотрелся. Домик изнутри оказался не таким уж и маленьким, в прихожей, которая продолжалась делившим дом на две половины коридором, вдвоём было вполне просторно.
— Смотри, тут все как обычно: справа у тебя комната, там кровать, лежанка, стол и всё, что нужно, вот тут слева санузел, за ним прямо кухня, из неё можно на террасу выйти, но тебе это пока не нужно. Пойдём в комнату, — Петрович подтолкнул Сергея вправо.
В комнате, как и везде, где было видно Сергею, стены были бревенчатые, какого-то медового цвета, два окна на противоположных стенах, занавески из легкой тюли и плотные гардины. У дальнего окна стоял деревянный письменный стол, перед столом — солидного вида кресло, обитое тёмно-бордовой тканью. Справа у стены была неширокая деревянная кровать на резных ножках, тут же шкаф для одежды, ещё стул, а вот у стены, которая отделяла комнату от кухни, располагалось странное сооружение, видимо, та самая лежанка. Больше всего она напоминала миниатюрную русскую печь, повернутую к Сергею задом. Она как бы вырастала из пола сантиметров на восемьдесят-девяносто, была устлана большой накидкой из серого меха и уходила в потолок дымоходом у дальней стены. От этой конструкции шло тепло, Сергей чувствовал это. Почувствовал и Петрович:
— О! Молодец, снимай куртку и залазь на лежанку, прямо под волка. Через пару часов отогреешься, я к тебе загляну, поужинаем. Да, на кухне есть тёплый чай, если попить захочешь, там закуски всякие в холодильнике, — с этими словами он подошёл к лежанке и откинул край накидки из волчьего меха и пошёл в прихожую, пошебуршился немного, обуваясь-одеваясь, и вышел из домика, тихо затворив дверь.
Сергей остался один. Очень хотелось забраться под меховое одеяло в тепло, накрыться с головой, свернуться калачиком и ждать, когда утихнет дрожь, но естество заявляло о себе весьма настойчиво. Сначала Сергей посетил туалет, там ничего необычного не было — унитаз, раковина, душевая кабина, зеркало, полотенца на полочке, даже крошечная вазочка с синим цветком, настоящим. Сергей решил, что это медуница, хоть и не стал бы спорить на этот счёт. В цветах он разбирался на уровне большинства мужчин, изредка покупающих цветы в цветочных ларьках, знал розы, тюльпаны, ну ещё лилии с гвоздиками и кошмар для всех пацанов — первосентябрьские гладиолусы с астрами.
Избавив тело от тягот и невзгод земной жизни, Сергей заглянул на кухню — тоже ничего особенного, маленький холодильник, самовар электрический, микроволновка и электроплита на две конфорки. На столике стоял уже знакомый термос, в шкафу отыскалась кружка. Сергей выпил стоя половину кружки травяного чая, вкус его показался иным, нежели тот, что они с Петровичем пили в лесу, и поплёлся в комнату, по пути стянув с себя свитер. Нырнул на лежанку, укрылся меховой накидкой и затаился. Холод затаился тоже, и для него окружающая обстановка была незнакомой и настораживающей. Лежать было не очень мягко, на камне, или из чего там сделана лежанка, лежал матрас, но не такой, какие сейчас кладут на кровати, толстые, с пружинами, синтепоном, кокосом и прочими приблудами, а обычный, набитый ватой или чем-то похожим. Но Сергея это не беспокоило, ему доводилось спать и в палатке, в спальнике, на тонком туристическом коврике, нестрашно, главное, что тут было тепло. Постепенно по телу начали бегать мелкие, но очень колючие мурашки. Такие бегали в детстве зимой после дворовых снеговых баталий, когда вязаные варежки сначала промокали насквозь, а потом замерзали и пальцы замерзали вместе с ними. Прибегая домой с синими губами, но со счастливыми глазами, он совал окоченевшие руки под текущую из крана струю горячей воды. От воды поднимался пар, но рукам вода почему-то казалась холодной, наверно, минуту, а потом начинали бегать мурашки, острые и колючие. С одной стороны, было больно, а с другой — вынимать руки из-под спасительной струи не хотелось. Говорят: «И хочется и колется», наверно, как раз про такой случай.
Сергей лежал, терпел покалывания, внутренним взглядом наблюдая, как волны колючих ощущений блуждают по его телу. Невольно прислушиваясь к себе, Сергей стал замечать своё дыхание, потом он услышал стук сердца, сердечные сокращения как-то ватно отдавались в ушах, на фоне лёгкого звона в них же. Сергею это не понравилось, дыхание какое-то судорожное, удары сердца — тревожные, уши как будто вывернулись и слышали только то, что происходило внутри. Мир стал скукоживаться, прошлое и будущее исчезало, далекое и близкое теряло размерность и сжималось чёрную, жирную и вязкую точку. Сознание стало медленно и бесконечно падать в эту точку под всё заполняющие звуки хриплого дыхания и набатных ударов сердца. Надо было рвануться, открыть глаза, но Сергей уже не мог ничего сделать, последним проблеском сознания была мысль о выпитом чае: «Ох, не простой был чаёк».
[justify]Сергей просыпался долго и мучительно, он был мокрый, футболка насквозь, противно прилипла к телу, даже джинсы под коленями промокли. Откинув покрывало, ещё не проснувшись до конца, сел. Не открывая глаз, стал стягивать с себя мокрую от пота одежду, бросая её под ноги, сразу стало холодно. Сергей снова лёг, накрылся, но лежать голышом на меху было непривычно, да и мех тоже был влажный, ворсинки неприятно прилипали к коже, немного попахивало псиной. Поворочавшись, Сергей проснулся окончательно. Сел, открыл глаза, прямо перед ним стояло кресло, на ручке которого лежала стопочкой какая-то одежда. В неярком свете ночника он не сразу сообразил, что это такое, но, взяв в руки рубаху и штаны, по-настоящему удивился: это было нательное бельё, рубаха и штаны. После службы в армии он не то что не носил ничего подобного, но даже в глаза не видел ни разу. Правда, в отличие от армейского, сто раз стираного и затасканного, это было новеньким, мягким, по вороту рубахи шла вышивка. Не раздумывая
