Глава 1. Смерть в библиотеке
Особняк на Хэнвер-сквер стоял, укутанный в промозглый лондонский туман и траурную вуаль ночи. Его георгианский фасад из темного песчаника был непроницаем и молчалив, а свет из нескольких окон казался уставшим и неохотным. Высокое кованое ограждение с золочеными навершиями отделяло его от остального мира, словно говоря, что все, что происходит за ним, — частное дело, не для посторонних глаз.
Инспектор Артур Пендлтон, с лицом, на котором годы расследований высекли больше морщин, чем улыбок, переступил порог. Его твидовый пиджак пропах дымом табака. Воздух в холле был густым и неподвижным, пахнущим полированным дубом, пылью веков и едва уловимым, но стойким ароматом сирени — тревожным и неуместным.
Холл был просторным и мрачным. Шахматный мраморный пол, массивная бронзовая люстра, бросающая беспокойные тени, и ряды портретов предков в золоченых рамах, чьи надменные лица с молчаливым осуждением взирали на суету внизу. Прямо напротив входа висело огромное темное зеркало, искажавшее отражения.
Пендлтона провели направо, в библиотеку. И вот он стоял на пороге, чувствуя знакомый холодок азарта, смешанного с тяжелым предчувствием. Сводчатый потолок терялся в тенях, а стены от пола до кессонированного дубового потолка были сплошь заставлены книжными шкафами. Тысячи кожаных корешков с золотым тиснением. В центре комнаты, на роскошном персидском ковре с замысловатым узором из лабиринтов и цветов, теперь навсегда оскверненном темным, алым пятном, лежало тело хозяина дома — лорда Элдриджа Тэлбота. Его седая борода была всклокочена, а на лице, обычно выражавшем надменное спокойствие, застыла гримаса не столько ужаса, сколько абсолютного, немого изумления. В его спине, чуть левее позвоночника, торчал изящный стилет с рукоятью из черненого серебра — фамильная реликвия, лишь минувшей ночью покоившаяся в запертой витрине на стене.
Вокруг тела царил тщательно продуманный, театральный беспорядок: тяжелое кожаное кресло было опрокинуто, хрустальный бокал разбит, и его осколки, как слезы, лежали на темном дереве пола, не закрытого ковром. Но самым странным были лепестки сирени. Десятки свежих, влажных, пурпурно-белых лепестков были рассыпаны по столу, по ковру у тела, образуя причудливый узор. Их пьянящий, удушающий аромат перебивал все остальные запахи.
— «Сиреневый призрак», сэр, — тихо, с суеверным трепетом произнес констебль Эдгарс, молодой офицер с еще не очерствевшим лицом. — Его почерк.
Пендлтон не ответил. Его взгляд, привыкший выхватывать несоответствия, зацепился за детали. Правая рука лорда Тэлбота была сжата в кулак, а на тыльной стороне кисти виднелись несколько неглубоких, но свежих порезов, будто он отмахивался от чего-то острого. Между указательным и большим пальцем виднелся крошечный уголок пожелтевшей бумаги.
Инспектор медленно выдохнул. Его взгляд скользнул по присутствующим, собравшимся в гостиной, смежной с библиотекой.
Изабелла Тэлбот, жена покойного, сидела в глубоком кресле, закутавшись в шелковый пеньюар. Ее ослепительная, холодная красота казалась высеченной из мрамора. Она не плакала. Ее пальцы с идеально ухоженными ногтями медленно, вращали массивный обручальный перстень с темно-синим сапфиром. Взгляд ее был устремлен в пустоту, но в уголках ее губ Пендлтон уловил не горечь, а затаенную, острую тревогу.
Джонатан Фитцрой, племянник, стоял у камина, нервно переминаясь с ноги на ногу. Молодой человек с бледным, невыразительным лицом. Его руки, будто предатели, постоянно тянулись к запонкам в виде якорей на его дорогой, рубашке. Он то теребил их, то покусывал губу. Его глаза бегали по комнате, избегая встречаться с чьим-либо взглядом.
Агата Кроули, экономка, замерла в дверном проеме, словно тень. Сухая, худая женщина в строгом черном платье, с лицом, напоминающим высохшую грушу. Ее руки, были сцеплены перед собой в безупречно правильную замкнутую фигуру. А взгляд был направлен на Изабеллу, и в его глубине плелась тихая, многолетняя неприязнь.
И, наконец, профессор Себастьян Морлок. Друг покойного, он сидел в стороне, абсолютно неподвижный. Его аскетичное лицо с острыми скулами было спокойно, а глаза за стеклами пенсне изучали узор на ковре. Но его длинный, тонкий палец правой руки лежал на колене и едва заметно выводил на шерсти твидового костюма какую-то сложную, геометрическую фигуру.
В доме стояла гнетущая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине и тихими шагами полицейских. Особняк, обычно дышавший величием и спокойствием, был наполнен страхом, подозрением и тяжелым, сладким запахом смерти и сирени. Пендлтон понимал: это только начало. И самый темный лабиринт — не в планах особняка, а в душах этих людей.
Глава 2. Круг подозреваемых: Тени в гостиной
Расследование началось не в кабинетах Скотленд-Ярда, а здесь, в зловещей тишине гостиной особняка Тэлботов. Артур Пендлтон приказал собрать всех обитателей дома здесь же, в смежной с библиотекой комнате, где еще витал угар от криминального происшествия. Он не стал их разлучать и вести на допрос поодиночке — ему нужно было увидеть их вместе, в этой неестественной, давящей атмосфере, чтобы уловить первые, самые искренние реакции, прощупать невидимые нити, связывающие их друг с другом.
Артур Пендлтон: Инспектор был человеком-привычкой, и его методы были отточены годами. Мужчина лет пятидесяти, с лицом, напоминавшим рельефную карту Лондона — с морщинами-улицами у глаз и глубокими складками-проспектами вокруг рта. Его серые глаза, цвета лондонского неба, смотрели на мир с усталым, но нециничным вниманием. Он не носил плащ, как детективы из бульварных романов, предпочитая практичный твидовый пиджак, в правом кармане которого всегда лежала потрепанная записная книжка в кожаном переплете и два остро заточенных карандаша. Его главной привычкой во время допроса была кажущаяся рассеянность. Он мог разглядывать узор на ковре, поправлять штору, в то время как его ум, острый как бритва, фиксировал каждую дрожь в голосе, каждое непроизвольное движение собеседника. И в самые напряженные моменты его большой палец начинал медленно тереть подушечку указательного — верный признак того, что шестеренки в его голове вращались с предельной скоростью.
Констебль Уильям Эдгарс: Его молодой напарник был его полной противоположностью. Высокий, румяный, с еще детским выражением лица, он пытался казаться суровым и важным, что придавало ему вид расстроенного школьника. Он нервно поправлял свою форменную фуражку и с почти болезненной старательностью заполнял свой блокнот, записывая все подряд, боясь упустить хоть слово. Его привычка — постоянно что-то проверять: застегнуты ли на нем все пуговицы мундира, на месте ли его записная книжка. Он смотрел на Пендлтона с обожанием и трепетом, словно ученик на мастера, и его главной задачей было не мешать и постараться хоть что-то предугадать.
Пендлтон устроился в кресле, стоявшем чуть в стороне, создав впечатление наблюдателя, а не судьи. Эдгарс замер у двери, готовый в любую минуту сделать запись или выполнить приказ.
Первой в поле внимания инспектора попала вдова Изабелла Тэлбот. Она все так же медленно вращала сапфировое кольцо, и Пендлтон заметил, что под кольцом кожа на пальце уже покраснела — привычка долгая и навязчивая. Ее красота была холодной и отстраненной, словно маска. Но инспектор уловил легкую дрожь в уголках губ, которую она пыталась подавить.
— Мистрис Тэлбот, не могли бы вы рассказать, когда в последний раз видели вашего супруга живым?
Ее голос был тихим и ровным, слишком ровным для только что овдовевшей женщины.
— Мы ужинали вместе. Примерно в восемь. Он удалился в библиотеку, сказав, что ждет профессора Морлока. Я поднялась к себе... принимать ванну.
Она сказала это с легким вызовом, будто ожидала недоверия. Ее алиби было уединенным, не подтвержденным. Пендлтон кивнул, делая в блокноте короткую пометку в виде волнистой линии — знак, означавший «скрывает эмоции».
Племянник не мог усидеть на месте. Он встал и подошел к буфету, делая вид, что рассматривает фарфор, но Пендлтон видел, как его руки снова потянулись к запонкам. Он покусывал губу, явно нервничая.
— Мистер Фитцрой, а вы?
Джонатан вздрогнул.
— Я? Я... был у себя. В западном крыле.
— Вы слышали или видели что-то необычное?
— Нет! То есть... мы с дядей немного поспорили перед ужином. По поводу... моих финансов. Но это было несерьезно! — он засмеялся нервно, неуместно. От него пахло джином, и Пендлтон отметил это. Привычка заливать стресс алкоголем. И еще одна деталь — карманы его пиджака были чуть вывернуты, будто он что-то лихорадочно в них недавно искал.
Экономка стояла прямо почти по стойке смирно. Ее руки все также были сцеплены в замок. Когда Пендлтон обратился к ней, она чуть склонила голову, но ее взгляд оставался жестким.
— Миссис Кроули, вы, как правило, последней обходите дом перед сном. Вы ничего не заметили?
— Дверь в библиотеку была заперта, инспектор, — ее голос был сухим и без интонаций, как отчет. — Я проверила, как это я делаю каждую ночь в половине одиннадцатого. Постучала, его милость не ответил. Я подумала, он уснул.
— Вы не слышали звуков? Споров?
— Ничего. Дом был тих.
Ее ответы были точными, выверенными. Слишком выверенными. Она была единственной, кто подтвердил,
