Особенно там, где им обещают успокоение и избавление.[/b]
Взгляд Эмануэля вновь встретился с Гвидо. Теперь прямо, без уклонения.
- Вы боитесь, что без Церкви город сорвется в безумие. Я понимаю этот страх. - Его голос неожиданно смягчился, но от этого стал лишь опаснее. - Я видел обратное! Я боюсь другого: что, следуя за неверным пастырем, он пойдет туда, откуда не возвращаются.
Тишина снова сомкнулась вокруг них. Теперь она была иной, - не выжидающей, а напряженной, как струна.
- Вы не враг, командир Ансаранд, - сказал Эмануэль. - И ваши слова я расцениваю а как тревогу и заблуждения. Но запомните: Орден служит не успокоению, - слухи об Ордене всего лишь доводы врагов Ордена и Истины. Мы служим выживанию.
Он чуть склонил голову. Жест короткий, почти незаметный, но в нем было что-то окончательное.
- Мой вам совет, - продолжил инквизитор. Холодным, но не безучастным тоном. - Сохраняйте теплохладность в своих убеждениях. Истина не приемлет слепоты…
Гвидо стоял неподвижно. Он еще дышал ровно, еще держался, но теперь ясно осознавал: лед под ногами не треснул. Он просто стал прозрачным. И глубина под ним оказалась куда больше, чем он предполагал.
Их разговор прервал молодой стражник, бесцеремонно вломившись в комнату. Худой до болезненности, с серой, воспаленной кожей и пятнами застарелой оспы, почти выбил плечом дверь.
- Вы должны это увидеть, лорд Инквизитор!
- Не лорд, - машинально поправил Эмануэль, уже поднимаясь. Он пошел следом. Не дожидаясь и не приглашая Гвидо последовать за ними.
Город встретил его той тяжелой, тянущей тишиной, что бывает перед падением. Люди стали медленнее. Движения вялые, глаза тусклые, в них угасал голод, который давно перешел в истощение. У лавок не торговались, лишь стояли, словно надеясь, что товар возникнет сам.
На площади болтались в петле трое: двое за разбой, один, за попытку убить соседа в драке из-за куска сушеного мяса. Голод делал из людей зверей, а из зверей - трупы.
Подступы к городу превратились в ловушки: туда больше не выпускали одиночек, ибо слишком часто они не возвращались. Толпы отчаявшихся то и дело выходили за стены в поисках пищи, а затем устраивали самосуд над теми, кто что-то нашел, но отказался делиться.
У Гвидо Ансаранда прибавилось забот, и седины. Он, казалось, стал сутулее, но в глазах по-прежнему стояла сталь.
Если обоз из епархии, обещанный Дарионом Ансейоном не прибудет в ближайшие дни, ни боги, ни клинки гвардейцев не сдержат толпу. Слухи о погромах множились; дома за городской чертой уже жгли ночью, а грабежи стали обыденностью, как раньше утренние молитвы.
Город медленно подползал к черте, за которой начинается бесповоротное.
***
Лорд Манрек Туралион, обмякший от волнения, с круглыми глазами, полными ужаса и непонимания. Он выглядел так, будто его только что вытащили из ледяной воды. Гвидо встал рядом со своим господином. В глазах заиграл встревоженный интерес, схожий с испугом. Взгляд, казался неуместным на сухом лице командира гвардии Виллока.
Дом был окружен стражей и толпой зевак: кто-то молился шепотом, другие просто таращились, ожидая чудес или беды, - для толпы это одно и то же.
Эмануэль прошел мимо лорда и его гвардейцев, не удостоив их взглядом.
У двери он столкнулся со стариком Йорвасом. Старый солдат смотрел на Верракта расширенными, дрожащими глазами. В них была мольба, надежда на объяснение, на утешение, на что угодно. Эмануэль ответил ему тем спокойным, холодным взглядом, который умел рубить надежду пополам.
Внутри дом был сер, словно вымыт дождями изнутри. Не заброшен, но беден. Аккуратные, истертые вещи, узкие полутемные коридоры, скрип ступеней под ногой. Воздух стоял тяжелый, неподвижный, как перед грозой.
Он поднялся на второй этаж, - оттуда доносилась молитва. Не храмовая, не обрядовая. Слова звучали твердо, зычно, почти воинственно. Так не молятся на проповедях. Так молятся в отчаянии… или в одержимости.
Эмануэль остановился на последней ступени.
Он знал, что это предвещает.
Холодная, выученная до рефлекса осторожность скользнула в его пальцы. Из набедренной сумы он вынул медальон Темный металл с выбитыми в нем сигилами, чьи очертания знали лишь служители Серого Трона. Он сжал кулон в кулаке, будто проверяя, все ли еще он здесь, в этом мире, а не в том, что стоял за дверью впереди.
Спальня была серой, мрачной, будто вымытая из мира. Тяжелый воздух стоял неподвижно, давил на виски.
На кровати лежала женщина, - бледная, истощенная, покрытая липким потом. Ее глаза были безумны, но в этом безумии сквозило спокойствие, словно она уже переступила порог того, что пугает смертных. Черные маслянистые волосы спускались на лицо спутанными, грязными прядями, прилипли к вискам и щекам.
По обе стороны от ложа стояли два служки в церковных рясах. Они держали длинные свечи, похожие на походные факелы. Пламя дрожало, вытягивалось в тонкие иглы, но не коптило. Свет был неправильным, сероватым, будто выжигал тени.
У подножия пастор Ансейон извергал молитвы. Его голос был пламенным, высоким, надтреснутым, отрывистым, как топор, рубящий чьи-то слова в воздухе. Каждая фраза звучала так, будто он борется не за душу матери, а за жизнь свою.
Женщина прижимала к груди новорожденного. Дитя.
Но ребенком это назвать было тяжело. Тело - покрытое тонкой, полупрозрачной чешуей, будто кожей, через которую просвечивает нечто иное. Глаза, совершенно черные, без белков; две пустые, холодные бездны. Рот с рядом мелких, острых, неровных зубов. На крошечных ручках, короткие, но правильные коготки, словно недоросшие ножи.
Мать не замечала уродства. Она прижимала существо к истерзанной груди с такой нежностью, что от этого становилось еще страшнее. Кровавые следы от укусов темнели на коже, но она не замечала боли.
Она шептала что-то ребенку. Тихо, ласково, будто убаюкивая.
Служки избегали смотреть на это. Один из них едва держал свечу, пальцы дрожали.
Эмануэль стоял в дверях, холодный, неподвижный. Он уже видел подобное. Он знал, что это.
И знал, что сейчас пастор Ансейон молится не о спасении… а о времени.
Верракт не медлил. В подобных ситуациях промедление сродни предательству.
Пастор Ансейон еще выкрикивал свои заклинания, пытаясь удержать мать на грани, вытянуть ее душу из трещины между этим миром и тем, куда заглядывать смертным нельзя. Но Истина, которой служил Эмануэль, была куда суровей. И безжалостней.
Пистоль взвился в его руке в одном плавном, отточенном движении. Хлопок.
Оглушительный треск, будто чей-то крик раскололся, как стекло. Белое облако дымного пороха.
Голова младенца разлетелась, как переспевший плод. Рунная пуля, прошедшая навылет, ударила по стене, оставив в штукатурке темный обугленный след. Служки взвизгнули, свечи в их руках дрогнули. Пастор осекся, словно кто-то вырвал молитву у него из горла.
Женщина не успела осознать ужас. Не успела почувствовать боль. Она только удивленно, почти с благодарностью, подняла взгляд на Эмануэля. Второй пистоль «выпорхнул» из-за пояса так быстро, что один из служек решил, что инквизитор не доставал его вовсе. Тень да жест.
Ещё один хлопок. Рунная пуля вошла ей под ключицу, прожгла плоть, оборвала все. Дыхание, муку, связь с тем, кто шептал ей из темноты.
Воздух наполнился запахом пороха и горячей крови.
Пастор Ансейон, бледный как воск, осенил себя знамением Элиона. Но взгляд его избегал тела, избегал Верракта, избегал всего, что только что произошло.
Эмануэль стоял спокойно. И все же… в глубине его холодных глаз появился отблеск тревоги:
Виллок болен куда сильнее, чем кажется.
Он на мгновение столкнулся с взглядом Дариона Ансейона. В ошарашенных глаза блестел огонь негодования за неспасенную душу. Недобрый, почти враждебный огонек.
Верракт вышел из дома, как выходит палач из пыточной, - без спешки, без тени сомнения. Пороховой дым еще цеплялся за складки его плаща. Сзади, в доме, тихо сглаживались последние отголоски молитвы. Пастор Ансейон пытался придать случившемуся форму обряда.
Толпа замерла. Даже дети, прижавшись к матерям, не смели пискнуть. Улица будто потеряла свой шум, дыхание, привычное ворчание голодных.
Верракт ступил на деревянный порог, и каждая доска под ним будто звенела от натянутой тишины.
Старик Йорвас, все тот же, согбенный под грузом лет, выглянул из-за косяка. Его глаза дрожали в старческих впадинах, как два мокрых уголька.
- Еще одна, господин? - выдохнул он хриплым, сорванным шепотом. - Скажи… еще одна, а?
Он будто надеялся, что услышит «да». Будто Верракт был тем, кто может вернуть миру порядок одним словом.
Эмануэль прошел мимо, не обернувшись. Не замедлив шага. Не вспомнив его. Йорвас растворился для него так же, как растворялись лица тысячи таких же солдат по дорогам Александриса.
Верракт не ответил. И этим не ответом дал ответ куда страшнее.
Он спускался с крыльца, и у каждого шага был свой собственный вес, глухой, тяжелый. Толпа, словно по немой команде, расступалась перед ним, стараясь не задерживаться взглядом на его лице.
В глубине его мыслей, - ровной, ледяной плоскостью всплыло: «Нет. Не ведьма.»
Тонко. Холодно. Как дыхание по металлу. «Куда хуже.»
[b]Он уже знал. Или чувствовал,
