Катя, напротив, словно окаменела. Её движения стали резкими, отточенными, взгляд — непроницаемым. На работе в архиве она была безупречно эффективна. Когда Брусков заходил, что случалось теперь реже и всегда по делу, она встречала его ледяной, профессиональной вежливостью. Между ними висело невысказанное. Он однажды, передавая ей папку, задержал её и тихо сказал: «Как там… ваша семейная ситуация?» Она, не поднимая глаз, ответила: «Стабильная. Спасибо за участие, товарищ комиссар». Больше он не спрашивал. Но однажды она нашла у себя в столу, за папкой с документами, маленький свёрточек. В нём были два ампула камфорного масла и кусок настоящего, тёмного шоколада. Лекарство для сердца и пища для души. Она не знала, плакать ей или кричать от ярости от этой двойственности. Она спрятала свёрток в карман и унесла домой. Ампулы отдала отцу. Шоколад разделила на три части — отцу, Леше и Кольке. Себе не оставила ни крошки.
Колька же, физически окрепнув, морально таял на глазах. Заключение в тесной, душной кладовке, полной страха быть обнаруженным, действовало на него хуже любой лихорадки. Он начал говорить во сне — несвязно, но в его бормотании проскальзывали названия частей, имена командиров, обрывки приказов. Однажды ночью он закричал во весь голос: «За мной! В атаку!» Алексей, дремавший в кресле в кабинете, вскочил как ужаленный и едва успел влететь в кладовку и зажать ему рот ладонью, пока тот, дико вращая глазами, не пришёл в себя.
— Нельзя так, — сквозь зубы прошипел Алексей, чувствуя, как у того по щеке течёт холодный пот. — Ты нас всех погубишь.
— Прости… прости… — шептал Колька, сжимая голову руками. — Мне снится… мне всё время снится, что они находят. И расстреливают. Или вешают. Или…
— Держись, — грубо оборвал его Алексей, но в груди у него всё сжалось от сострадания. Он сам видел эти сны. Только в его снах расстреливали Катю. И отца.
Стало ясно: дальше так продолжаться не может. Кольке нужно было выбираться. Из города. Но как? Рана ещё не позволяла ему пройти и километра. А в городе — комендантский час, патрули на каждом углу, заставы на выездах. И главное — не было надёжного маршрута, безопасного места. Те двое, что принесли его, исчезли, словно сквозь землю провалились. Возможно, их уже нет в живых.
Иван Сергеевич, кашляя в кулак, собрал военный совет в кабинете при запертых дверях и задернутых шторах. Светила одна коптилка.
— Ситуация патовая, — сказал он тихо. — Мальчишка сходит с ума. И рана, хоть и заживает, но в таких условиях может в любой момент воспалиться снова. Нужен свежий воздух, движение, нормальная еда.
— Но куда его деть, папа? — спросил Алексей. — На улицу вывести — всё, конец.
— Есть мысли, — неожиданно сказала Катя. Все посмотрели на неё. — Я слышала разговоры в архиве. Через неделю должен идти обоз. В восточные уезды, за медикаментами и оборудованием для новых госпиталей. Обоз большой, телег двадцать. И охрана — не густая, свои, из санитарного управления.
— И что? — не понял Алексей.
— Обоз будет идти через лесные дороги. В сорока верстах отсюда есть деревня Заречье. Там… — она помедлила, — там живёт тётя моей подруги. Она не задаёт лишних вопросов. Если его спрятать в одной из телег, под брезентом, среди ящиков… Довезти до развилки, а оттуда он уже пешком, или его там встретят…
— Это безумие, Катя! — Алексей вскочил. — Его обнаружат на первом же посту!
— Не обнаружат, если всё сделать правильно, — холодно парировала она. — Я вижу накладные. Знаю, какие телеги и чем гружены. Знаю, кто начальник обоза. Это не Губин. Это старый фельдшер, который работает с отцом ещё с земских времён. Он не станет слишком усердствовать.
— А Брусков? Он же предупредил! Если что-то пойдёт не так…
— Брусков сейчас не в городе, — перебила Катя. — Его вызвали в губернию. На совещание. Вернётся он через пять дней. Как раз после отправки обоза.
Алексей смотрел на сестру с новым, почти пугающим уважением. Она не просто была исполнительным клерком в архиве. Она впитывала информацию, как губка, анализировала, искала слабые места в системе, которая их давила. Она вела свою тихую войну.
— А если он не дойдёт? Рана откроется?
— Значит, мы дадим ему с собой лекарств, бинтов, — вступил Иван Сергеевич. Его голос звучал твёрдо. Решение, видимо, уже созрело в нём. — И мой старый план города и окрестностей. С отметками. — Он посмотрел на детей. — Катя права. Это риск. Но оставлять его здесь — риск больший. Для него и для нас. Нужно действовать.
План начал обрастать деталями с пугающей быстротой. Катя, используя своё положение, должна была раздобыть чистые бланки и печать, чтобы изготовить фальшивую сопроводительную записку на «санитара Николаева», направленного в Заречье для помощи по эпидемиологической части. Алексей — подготовить Кольку, упаковать ему еду и самое необходимое, проинструктировать, как вести себя в дороге. Иван Сергеевич — договориться со старым фельдшером Семёнычем, начальником обоза. Это был самый опасный момент.
Иван Сергеевич пришёл в госпиталь на сутки раньше дежурства, застал Семёныча одного в аптечной кладовой, где тот перебирал пузырьки.
— Семён, мне нужна помощь, — сказал он прямо, без предисловий. — Не как коллеге. Как другу.
Старый фельдшер, сухой, жилистый, как корень, посмотрел на него поверх очков.
— Опять с пайками проблемы? Опять Катю твою прижали?
— Хуже. — Иван Сергеевич опустил голос до шёпота. — У меня дома раненый. Мальчишка. Не наш. Бежал. Помогал ему. Теперь нужно вывезти.
Семёныч не удивился. Он медленно поставил пузырёк на полку, вытер руки о фартук.
— Иван Сергеич… Ты знаешь, на что идёшь?
— Знаю. И ты знаешь. Помнишь 1905-й? Когда казаки изрубили тех студентов на площади, и мы с тобой ночью, как воры, собирали их по кускам, чтобы родным отдать?
— Помню, — хрипло сказал Семёныч. — До сих пор снится.
— Вот. Сейчас — то же самое. Только масштаб больше. И палачи — с другими лицами. Поможешь?
Фельдшер долго молчал, глядя в пол. Потом кивнул, один раз, резко.
— Обоз. Четвёртая телега, с зелёным брезентом. В ней ящики с бинтами, сверху — сено. Пусть там и заляжет. Я его в дороге не видел, не слышал и не знаю. На второй день, у Кривого ручья, будем менять подкову у коренника. Заминка на час. Рядом — лес. Пусть уходит. Я спину отверну.
— Семён… — голос Ивана Сергеевича дрогнул.
— Не благодари. Мне с тобой ещё работать. И Катю твою жалко. И… — он махнул рукой, — и вообще. Надоело уже, Иван. Надоело это всё. Иди. Готовь своего птенца. И да хранит тебя… ну, кто там у нас теперь вместо Бога.
День отправки обоза наступил. Серое, промозглое утро. Мелкий, колючий снег с дождём. На площади перед бывшими губернскими складами суетились возчики, запрягали лошадей, грузили ящики. Стоял гул голосов, ржание, скрип телег.
Колька, переодетый в поношенную, но чистую гражданскую одежду (старые брюки Алексея и отцовская заплатанная рубаха), стоял в прихожей дома Каревых. Он был бледен, но собран. За пазухой у него лежали фальшивая бумага, карта, маленький свёрток с сухарями и салом, а также пакет с медикаментами и свежей повязкой.
— Спасибо, — сказал он, глотая ком в горле, глядя по очереди на Ивана Сергеевича, Катю, Алексея. — Я… я не знаю, как вас отблагодарить. Вы рискуете всем…
— Молчи, — сказал Иван Сергеевич, хлопая его по здоровому плечу. — Иди. И будь осторожен. Помни — рана ещё даст о себе знать, не перенапрягайся.
— Если дойду… если всё будет хорошо… я напишу. Как-нибудь.
— Не пиши, — резко оборвала Катя. Её лицо было каменным. — Забудь этот дом. Забудь этот город. И нас. Начинай жизнь с чистого листа. Там, где тебя не знают.
Колька кивнул, понимая. Любая связь могла стать уликой.
Алексей должен был проводить его до площади, держась на почтительном расстоянии, и проследить, чтобы тот беспрепятственно забрался в назначенную телегу под прикрытием утренней суматохи. Это была самая опасная часть.
— Пора, — сказал Алексей, открывая дверь.
Они вышли в сырое, предрассветное утро. Двор был пуст. Один за другим, с интервалом в несколько минут, они покинули дом и разными улицами направились к площади. Алексей шёл, засунув руки в карманы, стараясь выглядеть обычным прохожим, но каждый нерв в нём был натянут как струна. Он видел, как впереди, метрах в пятидесяти, мелькала фигура Кольки, как тот, не оглядываясь, свернул за угол к складам.
На площади уже кипела работа. Алексей прислонился к стене забора, наблюдая. Он увидел телегу с зелёным брезентом. Увидел старого Семёныча, который что-то кричал возчикам, делая вид, что очень занят. И увидел, как тень отделилась от тени сарая и быстрым, ловким движением юркнула под брезент на четвёртой телеге. Никто не обратил внимания. Семёныч, проходя мимо, как бы нечаянно поправил угол брезента, прижав его покрепче.
[justify]Прошло ещё полчаса. Обоз тронулся. Телеги, скрипя, поползли по мокрому снегу, одна за
