Нечто подобное происходит и в быту. Мы хотим получить больше внимание, избежать лишней нагрузки, получить результат, который нужен именно нам. И с этой целью мы преобразуем информацию, расставляя акценты особым образом, меняем интонацию речи, избираем те или иные модели поведения. Так или иначе, люди всё время манипулируют другие другом: родители – детьми, дети – родителями, супруги или друзья – друг другом. А перед незнакомыми людьми обычно мы надеваем маску, чтобы они воспринимали нас не такими, какие мы есть на самом деле, а в соответствии с выбранным нами образом.
Мы придумали много разных названий, чтобы не называть вышеописанное обманом: реклама, маркетинг, продвижение товара, имидж, наука убеждать и т.д. и т.п. Что касается работы, то мы, как правило, вообще снимаем с себя всякую этическую ответственность, перекладывая её на работодателя. Операционистка в банке, оформляющая кредит на условиях, явно неподъёмных для того, кто пришёл за деньгами, не чувствует себя кровопийцей, и в приватном общении может быть весьма доброй девушкой. Музыкант, в составе оркестра играющий деструктивную вещь, разрушающую в слушателях внутреннюю гармонию, нередко оказывается сторонником чистых созвучий старой доброй классической музыки, которую и играет для собственного удовольствия. Журналист, намеренно сгущающий краски, оправдывает себя тем, что так принято и иначе статью не опубликуют, да и читать не будут.
А в некоторых случаях обман кажется естественным и даже необходимым – особенно когда дело касается политики или воспитания. Например, принято говорить, что терроризм не имеет национальной или религиозной окраски, поскольку акцент на этих деталях, как ожидается, будет раскалывать общество и вызывать рост напряжённости. Обучая детей, мы часто задаём им идеальную модель отношений, которой следовать постоянно сами не можем. Предполагается, что, усвоив лучшее как непреложное, дети будут его более строго придерживаться, а стало быть, таким способом мы сделаем общество, наследующее нашему, более совершенным. Планку всегда надо чуть завышать, только тогда можно ожидать какого-то роста. С другой стороны, известно, что дети за образец берут поведение, а не слова. Если наши поступки расходятся с нашими словами, вряд ли педагогическое воздействие слов окажется значимым.
Дети чувствуют семантический разрыв между словом и делом. Впрочем, его чувствует и взрослый человек. Мы называем максималистом того, кто хочет полного соответствия поступков публично заявленным ценностям. Распространён оборот "юношеский максимализм"; как бы предполагается, что подобное восприятие проистекает от недостатка жизненного опыта и с возрастом должно уйти. Применительно к рассматриваемым здесь процессам это означает, что человек признаёт неизбежность параллельного существования двух семантических контуров: официально озвучиваемых ценностей и тех, которым мы в действительности следуем.
Глава 4. Личная мифология
Действительно, подобное устройство аксиологии присуще практически всем людям. Семантическая цельность – крайне редкое явление. Каждый из нас ищет цельности, но на самом деле она может быть двух видов. Один из них подразумевает, что человек отказывается "держать планку": он устраняет семантический разрыв, соглашаясь жить, как живётся. В этом случае ценность становится производной от действия: всякое моё действие нормально, и потому может быть воспринято сознанием и описано в ценностных категориях. Однако на деле такой подход ведёт к утрате всех ценностей.
Сегодня модно говорить, что человек должен примириться с собой и принимать себя таким, каков он есть. Но эта установка внутренне противоречива. Предполагается, что у человека есть некоторая базовая структура, которую предлагается обнаружить, описать и оставить без изменений. Но это не так. Такой структуры нет. Семантическое основание человека нестабильно, подвижно, оно постоянно претерпевает изменения. Понятия, которые человек прилагает к себе и окружающему миру всё время дрейфуют, какие-то из них исчезают, появляются новые. Катализатором, ядром, вокруг которого идёт смыслообразование, выступают ценности из внешнего, "официального" семантического контура. То, что мы признаём за правильное, то, что мы берём за образец, организует наше семантическое пространство: все наши смыслы так или иначе начинают соотноситься с принятым образцом. Если образца нет, наше внутреннее семантическое пространство теряет структуру. Дрейф смыслов возрастает. Человек перестаёт быть в чём-то уверен, ему становится сложно планировать свои поступки. Он подчиняется потоку обстоятельств и эмоциональным колебаниям. В конце концов, личность истаивает, от неё остаётся лишь психотип, типичный набор реакций. Такова диалектика: если человек решает довольствоваться тем, что он есть, своим текущим состоянием, от него мало чего остаётся. Демонтаж контура официальных ценностей приводит к внутреннему упадку.
На самом деле мало кто в здравом рассудке проходит этот путь до конца. Даже если человек принимает на уровне внешнего контура подобную установку – "быть самим собой", подогнать под это бытовое поведение довольно сложно. Включаются защитные психические и социальные механизмы: человек начинает томиться скукой, на него наваливается тоска, меняется его окружение – если человек замкнут на себе, он перестаёт интересовать других. В большинстве случаев подобные перемены заставляют скорректировать поведение. При этом человек может сохранять принятую установку в числе официальных ценностей и пропагандировать её в публичном пространстве.
Другой вариант преодоления двойственного характера нашей аксиологии состоит в том, чтобы полностью подчинить поступки ценностям "официального" контура. Это предполагает очень высокую степень самоконтроля, предельную честность перед самим собой, а главное –способность оценивать себя объективно, то есть всё время наблюдая себя как бы со стороны. Насколько достижим подобный уровень духовной зрелости? Теоретически, достижим. Но, очевидно, достичь его могут очень немногие, и, вероятно, никто из людей не может находиться в таком состоянии постоянно. Людям свойственно заблуждаться насчёт себя, а значит, расхождение между осознаваемыми ценностями и подлинными мотивациями поступков неизбежно.
Если мы не признаём этой двойственности, мы оказываемся в собственном мифологизированном пространстве. Мы создаём мифы и пользуемся ими так же, как пользуемся реальным знанием. Как это выглядит?
Допустим, я – человек патриотических убеждений. Это означает, что патриотизм находится в числе ценностей внешнего, "официального" контура. Если меня попросят дать определение патриотизму, оно, в целом, будет соответствовать тому, что каждый может прочесть в словаре. Патриот – это тот, кто любит свою Родину и действует в её интересах. Теперь представим себе, что этот гипотетический "я" не имеет представления о внутреннем контуре и не знает, что наши поступки мотивированы иными или превращёнными формами ценностей. Тогда такой "я" будет считать, что, поскольку он осознаёт себя патриотом, он и действует всегда как патриот.
Так возникает миф. И человек руководствуется этим мифом, как если бы он исходил из объективного положения дел. Между тем, следует ожидать, что наши действия определяются, прежде всего, нашими же интересами. Мне хочется, чтобы моя жизнь была легче. И я буду приветствовать такие преобразования, которые снизят мои издержки (оставят в моём распоряжении больше денег, времени, жизненных сил). Исходя из моего мифа, я буду считать, что требовать от государства облегчения моей жизни – это патриотическая позиция. Ведь я же патриот. Более того, через какое-то время, если критическое мышление так и не включится, мифологизация сознания усилится, и я приду к мысли, что сущность патриотизма и состоит в том, чтобы желать людям своей страны лёгкой жизни. Государство же, которое пытается получить от своих граждан какие-то средства, а то и того больше – побудить их лично поучаствовать в каком-то общем деле, будет восприниматься как препятствие на пути к благу страны. И я, патриот, почувствую себя обязанным противостоять своему государству. Миф придаст этой фронде благородный оттенок, тогда как истинная её природа состоит в том, что я готов отстаивать свои интересы и в тех случаях, когда они входят в противоречие с интересами более высокого порядка.
Подобным образом мифологизированы все осознаваемые нами ценности. Все важные понятия, которыми мы пользуемся, чтобы определить своё отношение к себе и миру, проходят через искажение мифом. Общая ситуация такова: если наше повседневное поведение, типовые и полуавтоматические реакции способны сформировать иное смысловое наполнение понятия, отличное от проговариваемого сознанием (публично, вслух или мысленно, про себя – не имеет значения), т.е. если возникает второй, глубинный семантический контур, вокруг такого понятия образуется наш персональный миф. Иными словами, если дрейф смысла возможен, он обязательно произойдёт, а мы этого не заметим.
В то же время никаких принципиальных препятствий к тому, чтобы обнаружить семантический дрейф понятия и возникший в силу этого миф, нет. Как только мы начинаем заниматься анализом своего поведения, сразу же обнаруживается, что наши реальные поступки не соответствуют нашим представлениям. Миф не улетучивается в одночасье, но он начинает потихоньку сдавать свои позиции.
[justify][font=Times