Перевод можно считать частным случаем интерпретации. Мы имеем сообщение, составленное в словах чужого языка, и должны понять его, выразив это понимание, подобрав нужные слова из своего языка. Примерно то же самое мы делаем, сталкиваясь с сообщениями и на родном языке. У каждого из нас есть свой язык. Слова (вернее, словоформы – то есть определённые наборы звуков или букв) мы используем одни и те же, но вот смыслы к ним можем подставлять разные. Понять другого означает разглядеть за словами именно те смыслы, и которые имел в виду автор полученного нами сообщения.
Сегодня, после целой эпохи психологических исследований и формирования теории коммуникации, это кажется более очевидным, чем раньше. А вот Потебня (это 1895 год) писал: "Когда два лица, говорящие на одном языке, понимают друг друга, то содержание данного слова у обоих настолько сходно, что может без заметного вреда для исследования приниматься за тождественное. Мы можем сказать, что говорящие на одном языке при помощи данного слова рассматривают различные в каждом из них содержания этого слова под одним углом, с одной и той же точки зрения". Пример, которым он пользовался в этой статье, – слово "хлеб". Действительно, зависимость значения слова "хлеб" от контекста не очень велика. Хотя однозначным его в русском языке тоже не назовёшь: хлеб – это и продукция пекаря ("есть надо с хлебом"), и еда вообще ("подайте на хлеб"), и урожай зерновых ("зреет хлеб на полях"). Однако во всех этих случаях разные люди легко приходят к одним и тем же смыслам, сопоставив ситуацию с известным им словарным значением слова. Но так происходит не всегда.
С помощью слов мы не только указываем на конкретные предметы, но и обозначаем понятия. "Передайте хлеб, пожалуйста" – указание на предмет, "хлеб всему голова" – отсылка к понятию. Практически за каждым словом можно увидеть понятие. И чем больше степень абстракции этого понятия, тем более индивидуальным оно оказывается: абстрактные вещи мы склонны понимать по-своему. Исключение составляют научные термины, если они строго задефинированы (то есть имеют чётко заданное определение). Будучи специально созданными для того чтобы снизить неопределённость, они лишены дополнительных смысловых связей, которые неизбежны для слов естественного языка. Люди не могут общаться друг с другом исключительно с помощью терминов.
С другой стороны, культура устроена таким образом, что даже в обыденной речи не обойтись без абстрактных понятий, в число которых, несомненно, входят и ценности.
Значение абстрактного понятия, особенно относящегося к состоянию самого человека или его взаимоотношениям с окружающим миром (а таковы все эмоциональные характеристики, качественные оценки и этические категории) складывается в результате взаимодействия многих смыслов. Наше представление о том, что говорится, зависит от того, какие смыслы подключены. Это – весьма индивидуальное действие. Мы можем попросить другого человека разъяснить нам понятие, но это будет лишь его понимание, его цепочка смыслов и, возможно, она нас не удовлетворит. В нашем представлении смыслы связываются между собой иначе.
Можно сказать, что свои понятия мы формируем сами, пользуясь собственным семантическим багажом – всеми смыслами, которые нам удалось накопить к настоящему времени. С годами личный опыт растёт, и содержание наших понятий меняется.
Поэтому усвоение ценностей в действительности выглядит иначе, чем отбор некоторых позиций из предложенного списка. Ценности, представленные в публичном пространстве, – это лишь катализатор, стимулирующий создание нашей личной аксиологии. Когда мы обнаруживаем близкую нам ценность, мы заимствуем всего лишь направление движения ума, общую идею, а конкретным содержанием мы наполняем её самостоятельно. Мы воссоздаём семантическую структуру из подручного, имеющегося у нас материала, – тех смыслов, которые есть именно у нас, и потому понимание ценностей от человека к человека разнится, отличаясь поистине уникальным своеобразием.
Глава 3. Два семантических контура
Люди, говоря о действительно важных вещах, постоянно просят уточнить, что имеет в виду собеседник, использующий в разговоре те или иные понятия. "Мы должны строить справедливое общество" – "А что ты, собственно говоря, понимаешь под социальной справедливостью?" Предполагается, что тот, кого спросили, раскроет, какие смыслы для него стоят за данным понятием, и так мы получим больше информации о том, что нам предлагается обсудить.
Однако насколько возможные разъяснения способны сделать прозрачной семантику отправленного нам сообщения? Осознавая, что понимание другого представляет собой определённую проблему, мы всё же обычно настроены оптимистично, наивно считая, что, задав несколько дополнительных вопросов, мы можем нащупать смысловое основание позиции, с которой наш собеседник делает то или иное заявление. То есть, мы считаем, что, хотя понимание сопряжено с трудностями, лично мы эти трудности успешно преодолеваем и достигаем достаточного понимания другого.
Это убеждение имеет под собой существенное основание. Мы действительно обычно понимаем других в достаточной мере, ведь наши коммуникации оказываются эффективными: информация передаётся, организуются совместные действия, складываются общественные отношения, и даже межличностное общение порою нас полностью удовлетворяет. Однако, как уже было сказано, чем выше уровень абстракции предмета обсуждения, тем меньше обнаруживается понимания. В отношении мировоззренчески важных вещей мы всё время рискуем остаться в одиночестве: точно так же, как мы, не мыслит никто, и даже близкие нам люди по каким-то вопросам могут иметь точку зрения, отличающуюся от нашей. И как бы нам ни хотелось передать другому свои взгляды, это редко когда получается. И всё потому, что у другого человека – своя, не совпадающая с нашей система смыслов.
Это – описание проблемы со стороны отправителя, но она никуда не исчезает и на стороне получателя. Мы не можем заглянуть в душу нашего собеседника, и потому все наши суждения о том, какими смыслами он руководствовался при составлении своего сообщения, остаются лишь нашими гипотезами.
К тому же, не всякий собеседник добросовестен, и далеко не каждое полученное нами сообщение искренне. Нас могут обманывать, могут пытаться нами манипулировать, сообщение может иметь целью не донести до нас какую-то информацию, а наоборот, увести наше внимание в сторону от того, что наш собеседник желал бы скрыть.
Но даже при наличии желания полностью раскрыться отправитель сообщения помочь нам ничем не может: он будет снабжать нас всё новыми уточняющими сообщениями, но каждое из них в свою очередь потребует смысловой реконструкции в нашем сознании, и у нас нет гарантии, что мы где-нибудь не ошибёмся. Погрешность в понимании предопределена изолированностью сознаний.
Однако есть ещё один столь же фундаментальный фактор. Наш собеседник не может нам помочь уяснить его мысли, потому что он сам их до конца не понимает.
Принято довольно наивное представление, что взаимосвязи между смыслами мы устанавливаем сами. Собственно, в этом и состоит работа сознания. Однако можно сказать, что мы лишь в общем управляем своими смыслами, что не мешает возникать особым семантическим связям и помимо нашего участия.
Эти самопроизвольные связи могут быть патологическими, идущими вразрез с сознательными решениями. Человек вдруг обнаруживает, что не может взять свою психику под контроль. Он хочет получить одну зависимость смыслов, а вместо неё возникает другая; или вдруг, реагируя на какие-то семантические раздражители, словно чёртик из табакерки выскакивает совершенно неожиданный узел смыслов, как правило, неприятного содержания. Такие вещи раздражают: уж где-где, а в собственном сознании нам бы хотелось чувствовать себя полноправными хозяевами. Поэтому закономерно, что именно патологические семантические связи, став объектом пристального внимания, послужили материалом, на основании которого был сделан вывод о существовании в нашей психике обширной области реакций, происходящих без участия сознания. Для обозначения этой области обычно используется одно из двух понятий - подсознание или бессознательное.
[justify]Бессознательное – термин