Видя разницу между тем, что важно для нас и тем, что заявляется в публичном пространстве, мы осознаём, что обладаем собственными ценностями, чьё существование протекает достаточно автономно. Свои ценности мы считаем более правильными и время от времени испытываем потребность произвести коррекцию общественных ценностей в соответствии с нашим пониманием. Иногда попытки такой коррекции действительно предпринимаются: публикуются статьи, делаются заявления; порою с этой целью даже вносятся предложения изменить что-то законодательно. Дело представляется обычно следующим образом: наши (правильные) ценности должны быть восприняты механизмами семантической трансляции, существующими в публичном пространстве; более того, они должны занять лидирующее положение в системе общественных ценностей; обладая подобным статусом, данные ценности будут легко усваиваться другими людьми, которые станут включать их в свою личную аксиологию (персональный набор ценностей).
И каждый раз мы удивляемся, что этого не происходит. Мы негодуем, виним власти, которые не обеспечивают поддержку правильных ценностей, а поддерживают невесть что. А если и поддерживают то, что нужно, делают это неуклюже и неэффективно. Дрянь пролезает, а хорошее скорее утрачивается, чем накапливается. Общество исполнено добрых намерений, в публичном пространстве звучит много правильных слов, и, несмотря на это, эрозия культуры выглядит непреложным фактом. Почему так?
Прежде всего, потому, что описанная выше картина взаимодействия общественных и личных ценностей не вполне адекватна. Нам бы хотелось, чтобы механизм обмена ценностями между социальным и личным уровнями работал именно так, но он не таков. Тема ценностей вообще довольно сильно мифологизирована, и тут мы сталкиваемся с одним из базовых мифов. Да, у каждого из нас своя аксиология, но это не означает, что ценности циркулируют в обществе подобно картинкам в интернете.
Мы можем найти нужную нам картинку и подгрузить, оформляя пост в личном блоге, или проиллюстрировать ею реплику в социальной сети. При необходимости картинку можно отредактировать – изменить цвет, обрезать, вставить в одну картинку элементы другой. Это несложно, для этого не надо быть художником. И вот уже по сети расползаются многочисленные фотожабы. Да и оригинальную картинку в оборот может ввести каждый, залив фотографию или оцифровав изображение, прежде существовавшее лишь оффлайн. С ценностями всё иначе.
Стоит вспомнить, с чего мы начали: душа не имеет окон. В неё нельзя вложить что-либо в готовом виде. Также нельзя заглянуть в чужую душу, увидеть в ней что-либо полезное и скопировать к себе. Перемещаясь от человека к человеку, ценности неизбежно проходят через процедуру интерпретации.
Классического определения интерпретации не существует, однако можно считать, что этим термином обозначается процесс усвоения смыслов. Давайте представим себе, как он происходит.
Простейшая схема знаковой коммуникации выглядит следующим образом. Один человек отправляет сообщение другому. Это может быть нечто, сказанное устно, или какое-нибудь письменное послание. Сообщение кодируется знаками, в качестве таковых в повседневном общении выступают слова. Мы все прошли через обучение языку, и потому знаем, что обозначает то или иное слово. Если вдруг попадается слово, которое нам неизвестно, мы можем посмотреть его значение в словаре или попросить разъяснений у того, кто его употребил.
Однако во многих случаях знания словарных значений не достаточно, чтобы правильно понять смысл сообщения. Знаки легко превращаются в символы, то есть в знаки второго уровня, которыемогут адресовать нас к новым смыслам. Когда мы читаем у Анны Ахматовой строчку «час мужества пробил на наших часах», мы понимаем, что речь идёт не о каком-то времени суток, а о духовном перерождении. Это понимание вытекает не из значений слов, а из общего контекста.
Контекст – некоторая система взаимосвязей между знаками. Простейший пример. Словарное значение слова "столица" – главный город страны. Это – пустая ёмкость, не заполненная конкретным содержанием. На уровне словаря неважно, какие именно города могут попасть под данное определение. Но стоит сказать "я завтра еду в столицу", как возникает контекст, который добавляет необходимую конкретику. Местоимение "я" даёт нам конкретного человека; мы знаем, где он находится, и потому легко понимаем, о каком городе идёт речь. Зависимость от контекста велика – достаточно чуть измениться словесному окружению, и смысл становится другим. Фраза "я еду в столицу области" укажет нам на совсем другой город. Контекст позволяет подменить один смысл другим, в том числе и прямо противоположным. Это – так называемое ироническое словоупотребление. "Куда как хорошо" может оказаться синонимом "совсем плохо", а "какой ты умный" быть указанием на совершённую глупость.
Понять смысл сообщения означает понять его в контексте. Надо наполнить конкретным содержанием понятия, а также распознать использованные автором сообщения символы и расшифровать их применительно именно к данному случаю. Этот процесс и есть интерпретация. Поль Рикёр в своей работе "Конфликт интерпретаций" формулирует так: "интерпретация, скажем мы, это работа мышления, которая состоит в расшифровке смысла, скрывающегося за очевидным смыслом, в выявлении уровней значения, заключённых в буквальном значении".
Тот, кто к нам обращается, использует известные ему знаки (слова), применяя их при составлении сообщения в соответствии с тем, как он понимает взаимосвязи между ними, – целый мир смыслов, отражающийся в сообщении и формирующий его. То, что входит в само сообщение, ничтожно по сравнению с тем, что остаётся за кадром. Можно было бы использовать образ айсберга, у которого подводная часть всегда больше, чем та, что находится над водой. Но айсберг и над водою выглядит внушительно, недаром он так называется – «ледяная гора», а сообщение может содержать всего несколько слов. Несколько слов, через которые проступает вселенная смыслов.
Человек обитает в этой вселенной постоянно. Всё, что он делает или говорит, обладает для него определённым смыслом. Справедливо будет сказать, что мы находимся внутри семантического континуума: наше смысловое измерение непрерывно. В нём не должно быть разрывов. Разрыв семантического континуума означает для человека катастрофу: его действия, в том числе повседневные и привычные, лишаются привкуса осмысленности, он вдруг ощущает себя потерявшимся среди бытия, и даже сама жизнь начинает ему казаться не имеющей смысла. И если в такой момент человек не найдёт для себя новых смыслов, не восстановит семантический континуум, это плохо закончится. Смыслы же у каждого человека свои: что подходит для одного, не годится для другого. С этим, вроде бы, сегодня принято соглашаться. Однако часто не осознаётся, насколько глубоким является это своеобразие.
Мир смыслов каждого из нас уникален. Говорят, что иногда встречаются люди с одинаковыми отпечатками пальцев, но не может быть двух человек, у которых их внутреннее семантическое пространство совпадало бы в деталях. Это означает, что, составляя своё сообщение, мы пользуемся словами, смыслы которых находятся между собой в единственном в своём роде взаимоотношении, то есть исходный контекст любого сообщения весьма специфичен.
[justify]И тут мы приходим к выводу, что объективно интерпретация невозможна. В этом нет ничего принципиально нового. Например, давно говорят о невозможности перевода. В теории перевода особо выделяют концепцию непереводимости, родоначальником которой считается немецкий лингвист и философ языка Вильгельм фон Гумбольдт. В письме к Августу Шлегелю от 23 июля 1796 г. Гумбольдт писал: "Всякий перевод представляется мне безусловной попыткой разрешить невыполнимую задачу. Ибо каждый переводчик неизбежно должен разбиться об один из двух подводных камней, слишком точно придерживаясь либо своего подлинника за счёт вкуса и языка собственного народа, либо своеобразия собственного народа за счёт своего подлинника. Нечто среднее между тем и другим не только трудно достижимо, но и просто невозможно". У русского филолога Александра Потебни, во многом воспринявшего идеи Гумбольдта, также присутствует эта мысль. В работе "Язык и народность" он пишет: "Если слово одного языка не покрывает слова другого, то тем менее могут покрывать друг друга комбинации слов, картины, чувства, возбуждаемые речью; соль их исчезает при переводе; остроты непереводимы. Даже мысль, оторванная от связи с словесным выражением, не покрывает мысли подлинника". То, что мы, тем не менее, активно пользуемся переводами, не снимает остроты проблемы. Если человек знает язык оригинала, он предпочтёт обратиться к нему, а не