Тени и свет играли на обитом бархатом, до аскетизма простом кресле, в котором, чуть склонив голову, сидела Наталья Сергеевна. Утренний кофе, еще дымящийся в старомодной фарфоровой чашке, казался единственным ярким пятном в этой пепельно-жёлтой комнате.
Разностильная мебель — два века дорогостоящей безвкусицы — стояла по углам, словно декорация в давно забытом спектакле. Но главной декорацией был шкаф, наполненный до отказа одеждой, книгами и давно забытыми предметами – свидетелями прошедших лет. Наталья Сергеевна открывала его редко. Только когда что-то внутри неё, какая-то инстинктивная потребность, заставляла что-то искать. На потолке — неясных очертаний лепнина, потрескавшаяся и покрытая слоем зеленоватой плесени.
Тем не менее, Наталью Сергеевну, сидящую в мягком кресле и перебирающую старые фотографии, эта архитектурная какофония, казалось, ничуть не коробила. Легче созерцать уродство, чем красоту и гармонию, потому что последние требуют времени на анализ и восхищение. А тратить время на глубокий анализ Наталья Сергеевна не любила.
В действительности же, жизнь её была текуча и неотчетлива. В двадцать пять лет после неудачного брака Наталья Сергеевна вынесла этому суетному миру свой нелицеприятный приговор, после чего почувствовала, что осталась одна. К тридцати пяти годам одиночество обрело для неё некий сакральный смысл: тишина, определённость, безопасность. Всё тревожное и мучительное отступило. Она в меру знала, в меру чувствовала, в меру желала и, наконец, успокоилась.
Но сегодня у Натальи Сергеевны был особенный день — день её Рождения! А в этот день она строго соблюдала один и тот же ритуал: пересматривала старые семейные фотографии, вспоминала счастливые и несчастливые моменты своего прошлого. Вот и сейчас мы видим, как внимательно рассматривает она одно из своих детских фото — грустная девочка около сверкающей позолотой ёлки…
Накануне праздника маленькая Наташа неистово торопила время, ожидая день получения подарка, обещанного отцом и матерью к Новому году, с нетерпением торопила часы в надежде увидеть заветную коробку, а может быть, и несколько коробочек. Дождавшись, когда дверь захлопнулась и ключ повернулся в замочной скважине, она, аккуратно ступая белыми носочками по полу, устремилась к заветному кухонному буфету…
Серебристо зазвенели стаканы. Они всё ещё весело дзынькали, а пальцы побежали дальше, повернули за графин, вдруг становились, изогнулись и замерли, потом вытянулись вперед, погладили что-то и вытащили на свет желанный блестящий пакет! Невозможно было не поддаться сладкому гипнозу, магическому мельканию цветных обёрток, сливочному и шоколадному запахам. Нужно ли говорить о том, что к вечеру в подарочном пакете не было уже ничего.
На семейном совете отец озвучил приговор: Наташа не получит подарка на Новый год, ибо совершённое «преступление» должно соответствовать наказанию.
— Господи, как давно это было! Как будто и вовсе не было,— улыбнулась Наталья Сергеевна.
Вдруг, среди пестрой вереницы лиц, её взгляд остановился, сердце замерло. Это была ОНА, та самая фотография, смятая по краям, словно её часто брали в руки, словно её берегли. Не ней — молодая, ещё совсем юная Наташа, с копной непослушных волос, стояла, обнявшись с НИМ. Его лицо, такое знакомое, такое родное, казалось, вырвалось из плена прошлого, чтобы на мгновение вновь ожить.
Ей вспомнился тот осенний день, когда она увидела Серёжку так, как никогда раньше не видела. Он толкался с друзьями около ворот университета. Его глаза, немного прищуренные от солнца, смотрели куда-то вдаль, но в их глубине таилась такая безмятежная радость, такая уверенность в завтрашнем дне, которая была свойственна только той, давно ушедшей юности.
Она вспомнила первый звонок, свой первый женский успех и прилив счастья, свидание и поцелуй в полутьме подъезда возле паровой батареи. Он целовал её волосы, а она почему-то смущённо прижималась щекой к его груди и боялась посмотреть на лицо, глаза, губы. Кажется, они любили друг друга. Во всяком случае, тогда ей казалось, что она готова ждать его целую жизнь, потому что верила в нескончаемость своей юности. Неужели это были лучшие дни жизни? Небо юности! Куда девались все треволнения сердца?
Устав от себя и собственных воспоминаний, Наталья Сергеевна понесла альбом в шкаф.
Когда медленно и плавно, как будто совершая священный ритуал, она потянула за резную ручку шкафа, из недр его вырвался вздох. Нет, не просто вздох, а дыхание лет — густой, пыльный аромат, в котором смешались запахи шерсти, забытых духов и едва уловимой грусти. И грусть эта была такой древней, что даже собственное тело её не могло отреагировать иначе, как тихим, почти незаметным чихом.
—Хорошо бы — мелькнула мысль, — всё это отдать в химчистку или…
Незаконченная мысль, как птица, не успев взлететь, упала обратно вниз, в глубину её сознания.
Когда-то, давно, ей казалось, что в этих вещах заключена прелесть прошлого, вся его теплота. Теперь же они напомнили о бегстве времени, о том, как быстро всё уходит. Наталья Сергеевна вдруг ощутила эту утрату, и тогда всепоглощающее сожаление овладело ею. На миг в шкафу послышалось сонное жужжание каких-то насекомых и осторожные шорохи. В смятении она захлопнула дверцу.
—Почему раньше я не замечала эту молниеносную быстроту уходящего времени? И что же? Чего я жду? Ничего! Как же так случилось? Перед ней как на ладони вдруг представилась вся недолгая её жизнь — неизменная, размеренная, с привычным вставанием, умыванием, завтраком, работой, ужином, сном…
Она подошла к зеркалу и стала внимательно разглядывать своё отражение, но не могла понять представшего облика? Слишком лёгким, бесцветным, расплывчатым было это отражение: тонкая шея, словно цветочный стебелек, торчала из черной ямы ворота, иронично опущенные углы рта, бескровная худоба плеч, ячменные поблёкшие пряди волос, угрюмые гребешки бровей.
Наталья Сергеевна тихо вздохнула и отвернулась от зеркала.
— Какая навязчивая неопределённость! Моль! Сколько тебе лет, Наташа? — спросила она сама себя. — Тридцать. Пятьдесят? А может, и все сто, просто считать устала? Впрочем, когда ты — выцветшая моль, время теряет всякий смысл, оно просто пролетает мимо, как ветер, оставляя на тебе пыль веков и затхлый запах чердака. Как определить возраст существа, чьё бытие измеряется не годами, а степенью выцветания? Но почему самая нелогичная трансформация на свете произошла именно со мной?
Наталья Сергеевна попыталась рассудить так:
— Моль — не самое отвратительное существо на свете. Ведь моль тоже ответственно трудится! Трудится, чтобы жить. Шуршит себе в шкафу, демонстрируя миру свою выцветшую изящность.
Но предложенное ею объяснение не успокоило, а растревожило. Внезапно остановившееся колесо времени, что неустанно вращается днём и ночью, окунуло сознание Натальи Сергеевны в скользкую, бездонную пустоту. Там не было ни различий дня и ночи, ни тьмы, ни света. Память не смогла найти точки опоры, и она ощутила себя бесплотной тенью, лишенной размеров и очертаний. Исчезла биография, желания, сам счёт прожитых лет. Вся жизнь сжалась до единого мгновения, и это мгновение стёрло прожитые годы, сбывшиеся надежды, молодость.
Она опустилась в кресло, прикрыла глаза. Погружаясь в темноту за сомкнутыми ресницами, попыталась защитить себя от непрошеных мыслей. Ей стало невыносимо жаль себя…
—Может ли быть, что растворятся небо, воздух, шум города, сплетение человеческих голосов, эти пожелтевшие фотографии; звонки, словно последний вздох, тоже умолкнут; затухнет само существование моего имени, и я стану призраком, забытым всеми. Неужели это так? Неужели?
Она еле-еле справилась с накатившим волнением и сердцебиением.
— Прочь! Прочь от этих мыслей, от этих фотографий и прошлого!
Наталье Сергеевне вдруг захотелось движения, воздуха, людей. Наскоро собравшись, она поспешила покинуть квартиру...
На Невском проспекте было шумно. Толпа катилась, смешивая людей. Наталья Сергеевна утонула в этом людском потоке. Её беспрестанно толкали локтями, плечами. Раздражённая, она поспешила свернуть к набережной.
Нева бурлила. Гребни волн неслись, сталкиваясь гладкими взгорбленными спинами. И Петропавловская крепость, и Васильевский остров, и Выборгская сторона — всё приобрело праздничный вид.
Наталья Сергеевна бодро вышагивала, постукивая каблучками по булыжной мостовой. Влажный весенний воздух заползал за воротник и приятно щекотал шею. Впереди засверкала решётка Летнего сада. Охмелевшая от яркого солнца и ветра, Наталья Сергеевна поспешила спрятаться в тени царственных лип. Присела на скамью, гладкую, прохладную, словно предназначенную для тех, кто ищет забвения в тишине. Согретая за день земля дышала влажным теплом и клейким ароматом первой молодой зелени.
Он вышел из света неожиданно, присел рядом, не нарушая тишины. Полуденное солнце било им прямо в глаза.
— Я думаю, его можно на время погасить, — улыбнулся незнакомец и раскрыл зонт.
От Егора веяло теплом, и под ним незаметно растаял ледок самозащиты Натальи Сергеевны…
И вдруг произошло то, чего она никак не могла спрогнозировать: впервые легко, открыто заговорила с незнакомым ей человеком! Почему она вдруг бросилась навстречу другому и распахнула перед ним душу? Почему они оба не могут наговориться? От чего задрожало сердце?
Прерывистый шепот листьев, какие-то зовы, словно идущие из-под земли, звонкий смех Егора — все это вливалось в уши странной музыкой. Когда же Егор взял её за руку, и они углубились в синеву аллеи, у Натальи Сергеевны неожиданно затряслись ноги. Она вдруг явственно ощутила, как тёплая волна ударила в грудь. Цепь времени распалась, властные и бесстрашные желания обступили её. Оказывается, какое наслаждение, вот так неторопливо брести в утопающем полумраке. Как прекрасен этот момент, ещё полный предвкушения, окутанный нежной дымкой неопределенности, это пока ещё неосознанное путешествие по дороге к чужому сердцу. Паузы, безмолвный полёт рук, краткий миг передышки и снова полёт: вечность, помноженная на вечность — бессмертие.
Она пришла в себя только на пороге своей парадной. Захотела поблагодарить Егора за эту встречу, за этот разговор, но не знала, как. Прикрыла веки, попыталась сосредоточиться на большой глубокой мысли. Не смогла. Вдруг совсем близко она ощутила легкие приливы его дыхания и, не сопротивляясь, поплыла навстречу. Внезапно Наталья Сергеевна почувствовала, как кровь бьется в вене на его шее. Это была даже не кровь, а сама жизнь — дарованная ей чужая жизнь. Счастливая, она положила голову ему на плечо, а когда чуть слышный вздох
|