давно писателей не встречала в наших палестинах! – простодушно заметила Анна, явно не намереваясь такой несуразной выходкой кого-то злонамеренно оскорбить или, хуже того, унизить.
Но, к великому сожалению, так и произошло – именно унизила и, что примечательно, до самой глубины бездонной профессорской души. Лицо которого сначала сделалось неприлично багровым, затем на нём проявились признаки невыносимого страдания и наконец ярко обозначилась печать близко стоящей смерти.
- И что удивительно! – продолжил, как ни в чём не бывало, утомлённый затянувшейся беседой профессор, - Раньше писатели показывали, как всё хорошо было у нас и плохо у них, а теперь наоборот, каждый норовит показать, как всё хорошо было у них и плохо у нас, и какие мы все были мерзопакостные. Просто оторопь иногда берёт – как мы все умудрялись жить, да и просто существовать в той огромной, дикой, одурманенной, как теперь оказалось, наркотиками, пропитанной самогонным перегаром, сидящей в тюрьме стране! Он, писатель, видите ли, конечно испытывал тогда в душе омерзение к тому государству, где, как он пишет, буквально каждую секунду за ним кто-то следил. И особенно, если вдруг собирались люди в группу, тут уж, пишет, обязательно нужно было нести похабщину, «старательно подражать самому похабному из её членов». Не повезло голубчику, угораздило не там родиться! Однако, почему-то выжил, и не плохо, кажется, живёт. Несчастные эти писатели люди – где бы они ни родились, всё им плохо! Всё им чего-то не хватает! Может и их как-нибудь кастрировать в детстве, чтобы не плодились как тараканы, ведь такого туману напустят, а народ потом чешется и страдает! А им что, нажрутся бобов и лежат….
- Это точная правда! – продолжала бубнить малограмотная Анна, - Старые писатели умерли, а новые не народились. Вот похабщину и строчат!
- Старые конечно были попроще, без всяких премудростей, - согласился, прокашлявшись, бородатый бездельник, - Вот у одного писателя в известном романе герой интересуется, а можно ли Советскую власть объявить на открытом месте, то есть, например, в пустыне какой-нибудь, где нет ни людей, ни жилья? И думающие собеседники, особенно не задумываясь, отвечают ему: – Конечно можно, «лишь бы бедность поблизости была, а где-нибудь подальше – белая гвардия».
- Да! Белая Гвардия – это хорошо! – промямлила недоразвитая Анна, - Вся власть Советам! Я мужиков всегда любила!
- Какая-то ты недоразвитая! – голосом охрипшего проповедника мечтательно заметил философ, - Кто мог предвидеть, что всё так получится? Вот, например, профессор из Парижа нашёл в Китае рукопись, которой две тысячи лет и там предсказано, что в 2004 году «таинственно исчезнуть все формы жизни в морях и океанах»! Вот как бы проверить сейчас эти доводы, исчезли эти формы или нет? Просто очень интересно было бы знать! Ведь какой был мудрец, за две тысячи лет предсказал! А тут не знаешь, что завтра произойдёт! Хотя, если рассуждать философически, то всё то, что случилось и как оно случилось, так и должно было случиться! Ведь даже если бы мы хотели, чтобы какое-нибудь событие случилось иначе, чем оно случилось, мы всё равно уже не могли бы изменить того, что случилось. Значит, случилось то, что должно было случиться, раз оно случилось и изменить уже ничего нельзя!
Ребёнок начал всхлипывать, намереваясь видимо зарыдать. Анна успокоила его, с размаху ударив по шее. Бенедикт остервенело задёргался всем телом, ожидая, должно быть, такого же воспитательного отношения и к себе, но на этот раз пронесло.
- Приведу пример, – заговорил он тогда быстро, чтобы как-то развлечь Анну, - Сократ выпил вина с ядом и умер. Это случилось, и редкий человек теперь может отрицать, что Сократ выпил вина и умер. Значит, он должен был выбрать именно этот вид казни и никакой другой. Значит, то, что он сделал, он сделал правильно! Единственный недостаток такой философии в том, что теперь каждый захочет делать всё, что ему заблагорассудиться, потому что, то, что он сделает и таким образом это уже случиться, и изменить уже ничего будет нельзя, значит, то и должно было бы случиться…. Потому что раз это случилось, значит не случиться не могло. Поэтому он должен был делать именно то, что он делал!
На этот раз все глубокомысленно промолчали.
- Никак не могу вспомнить, откуда такая галиматья появилась в моей голове, – стыдливо признался честный философ, - Обычно я сам в такие пространные и самому себе малопонятные рассуждения вступать опасаюсь. Но если просто поверить сказанному, то выходит, что, например, можно давать любые советы и делать любые обещания - всё равно сбудется только то, чему положено сбыться и никто в этом виноват не будет. А, кстати, по поводу советов. В порядке исключения могу озвучить здесь мнение одного деревенского старца, с которым имел честь беседовать много лет назад при весьма странных и загадочных обстоятельствах, и который проповедовал свою, довольно таки уникальную, если можно так выразиться, методику поведения в любых жизненных ситуациях.
- Достал ты своими методиками! – недовольно прошипела себе под нос маловоспитанная Анна, вырывая горсть бобов из цепких рук маленького негодяя, который успел набить ими полный рот и готов был вот-вот задохнуться, - Не жри эту гадость, выкидыш! Подохнешь! Или сойдешь с ума, как наш одичавший старец! И будут возить тебя по зарубежным странам, экспонируя, как редкий экспонат!
- Отрадно слышать из ваших уст зачатки светлых свежих мыслей! – весело пропел Бенедикт, (как не странно, он умел ещё и петь), - Вот и крестьянин деревенский предлагал больше посещать зарубежные страны, но для этого надо изучать языки и знать повадки диких аборигенов запада! И, кстати, кто вас научил так замысловато выражаться? Я вас что-то не узнаю, вы ли это?
Анна вместо ответа показала ему длинный язык.
- И что за ребёнок? – не унимался Бенедикт, - Почему не говорит? И, кстати, какого он пола?
- Говорить тебе он ещё ничего не обязан! Ему год всего! – отчеканила языкастая Анна, - А какого он пола, можно увидеть невооружённым глазом, если конечно не забыл, как это определяется!
- Ну хорошо, хорошо! – пытаясь изобразить искреннюю радость, согласился Бенедикт. До него наконец дошло, что пока он рассуждал о закономерностях бытия, Анна каким-то непостижимым образом переменилась, будто вместо одной подсунули другую, что вполне могло произойти, так как все Анны для него были на одно лицо. - Спутал немного в годах…. – начал он извиняться, заикаясь, - От избытка информации…. Я ведь не просто так спросил, я, видите ли, решил посвятить свою оставшуюся жизнь воспитанию молодого подрастающего поколения! И больше того, меня заинтересовал вопрос именно религиозного воспитания, потому что все сейчас об этом говорят, но никто не занимается - малоизученная тема….
- Это точно! – не без ехидства уточнила Анна, - Только этой темой ты ещё не догадался заниматься! Представляю, что станет с бедными детишками, когда Ваша Светлость начнет проповедовать им прелести Вашего Божества!
- А чем вам не любо моё божество? – обиделся начинающий богослов, - У каждого народа своё божество и каждый выбор надо уважать! Вот, например, у некоторых кроме Высшего Божества есть Брахмы, которые как бы правят каждый своей Вселенной и живёт Брахма сто лет! Но это по ихнему, а по нашему…. – Бенедикт извлёк из потайного карманчика какую-то жёлтенькую бумажечку, прочитал там что-то и продолжил, - А по нашему эти сто годов равняются триста одиннадцати триллионам и сорока биллионам земных лет! Потом Брахма умирает и наступает ночь, когда всё исчезает, то есть переходит в непроявленное состояние, потом снова наступает день и так всё длится бесконечно долго…. И весь смысл происходящего в этой бесконечной длительности! А уж смысл отдельной человеческой жизни вообще не просматривается….
- Господи! Нашёл на помойке какую-то вонючую записочку и по ней теперь собирается всех учить! Тебя и в туалет выпускать нельзя! Ты и там найдёшь какую-нибудь информацию для своих нуднейших проповедей!
- Всё возможно! – задумчиво согласился Бенедикт, - Просто мне пока трудно понять, какой смысл для человека служить этому Брахме или Высшему Божеству? Ведь в четвёртом периоде – Кали-юге, который, кстати, длится четыреста тридцать тысяч лет, подлинная добродетель практически отсутствует, а дальше настолько разрастается порок, что в конце её появляется Сам Всевышний Господь в образе Калки-аватары, уничтожает демонов, спасает своих бхакт и начинает новую Сатья-югу. Которая, кстати, длится один миллион семьсот двадцать восемь тысяч лет. И всё повторяется сначала…. Как лыко да мочало…. Просто дух захватывает, как всё это умудрились подсчитать! Ведь компьютеров тогда не было! Кто-то ведь сидел и считал эти триллионы….
- Дураков всегда хватало! Можешь не беспокоиться!
- Нет, с вами на философские темы разговаривать не получается! – печально, с нескрываемой досадой продолжил Бенедикт, - Вы всему перечите! А сказать что-нибудь значимое, что-нибудь достойное внимания, указать реально какой-нибудь путь, у вас не хватает, видимо, ни желания, ни, извините меня, ума! Вот как вы будете воспитывать вашу подрастающую молодежь? В какой религиозной традиции? Вы ведь не соображаете, какая религиозная традиция истинная, а какая, может быть, ложная!!
- А вы конечно, соображаете!
- Я может быть, ещё меньше соображаю, но я соображаю! То есть, думаю об этой проблеме. А вы даже и не думаете!
- А что мне думать! Люди поумнее есть, которые должны думать! А моё дело ходить в церковь да молиться там за тебя, несчастного! Чтобы Бог простил тебя за твои грехи, за твои похабные речи, за твои псевдонаучные рассуждения! Потому как ты давно уже выжил из ума и несёшь всякую чушь!
- Вот! – радостно воскликнул Бенедикт. – Того-то я и ждал! А если я решил разобраться, кому я должен поклоняться и кому верить? А если я решил выбрать какой-нибудь свой новый путь? Что мне прикажешь, делать? Молчать?
- А по моим подсчётам тебе уже всё равно кому поклоняться, кому верить и по какому пути идти! В рай ты при любом раскладе не попадёшь!
- Ха! А что мне там делать? В раю? Миллионы лет сидеть и цветочки нюхать! И при чём тут рай? Я о сейчас думаю, а потом, буду думать о потом…. Просто, в отличие от вас, я обладаю уникальной способностью увидеть мир в ином ракурсе, так сказать, с другой позиции точки зрения, так сказать! Я могу, в отличие от вас, вынырнуть внезапно из мутного потока повседневного существования, так сказать, и посмотреть на мир как бы со стороны! Как бы отвлечённо! Как бы это и не я смотрю, а кто-то другой…. Как бы…
- Жаль, нет инквизиции у нас! – сокрушённо вздохнула Анна, - Поджарить бы тебя на костре для профилактики! И посмотреть, как ты тогда запоёшь! «Как бы, как бы!» Да ещё язык для верности вырвать, что б вообще только мыкал! Вот радости было бы!
Ребёнок заплакал. Напоминание об инквизиции явилось последней каплей, расстроившей его неокрепшую психику. Должно быть, в прошлой жизни, он
