Глава двадцатая: И вспыхнет пламя
Колокол продолжал звонить. Но это уже трудно было назвать звоном - надрывный, рвущий слух рев бронзы раскалывал воздух.
Валлир двигался плавно. Без лишних жестов, без суеты. Его меч был продолжением руки - не оружием, а линией воли. Перехват. Излом. Короткий шаг в сторону. Бросок вперед. Лезвие скользнуло по горлу, ушло под руку, точно нашло артерию. Ни рывка, ни ярости - только холодная механика, выверенная до совершенства, сродни искусству лучших восточных мастеров.
Перстень хищно поблескивал на его пальце после каждого скольжения клинка - по горлу, по сухожилию. Металл ловил свет, будто запоминал каждое движение.
И снова - взгляд. Ансейон. Они встретились глазами так, словно знали друг друга целую вечность. И всю эту вечность были врагами.
Пастор подзывает служек. Те без промедления падают на колени. Он проводит пальцем по их лбам - в извращенном подобии причастия, вычерчивая знаки. Ноготь рассекает кожу, оставляя темные полосы. Короткое слово, и он бросает их в бой на Таллиса Валлира.
Они поднимаются уже иными. С перекошенными лицами, с пеной у губ, с безумным блеском в глазах. И мчатся вперед, как разъяренные берсерки, словно сама Бездна вдохнула в них свою ярость.
Они шли на него не как люди - как стая.
Служки пастора, еще мгновение назад согбенные и безликие, теперь двигались рвано, но пугающе быстро. Печати Пустоты на их лбах пульсировали темным жаром, будто под кожей тлели угли. Знаки сочились чернотой, и в этой черноте проступало нечто иное. Дыхание Бездны искажало их плоть.
Первый удар Валлир принял на клинок. Удар был слишком тяжел для обычного человека - запястье отдало глухой болью. Служка оскалился, зубы заострились, будто вытянулись за одно мгновение. Вены на шее вздулись темными жгутами.
Валлир не отступил. Шаг в сторону. Срез по сухожилию. Разворот корпуса. Второй противник уже был в прыжке - слишком высоко, слишком резко. Меч встретил его в воздухе, вошел под ребра, вышел через спину. Кровь плеснула теплой дугой.
Но они не падали сразу. Один с пробитым боком продолжал биться, будто боль не имела значения. Печать на лбу вспыхнула, и на мгновение кожа вокруг нее треснула, открывая под собой что-то серое, шевелящееся. Валлир не дал этому проявиться до конца. Короткий укол в глаз, толчок плечом, освобожденное пространство.
Третий ударил кулаком. Не как человек, как молотом. Валлир успел смягчить траекторию, но воздух выбило из легких. Перстень на его пальце сверкнул, когда он перехватил запястье врага и провернул сустав под невозможным углом. Хруст. Однако служка лишь взвыл и второй рукой попытался вцепиться в горло.
Их движения были рваными, но усиленными. Они не чувствовали усталости. Не боялись смерти. В их глазах не было зрачков - только мутная глубина, в которой что-то медленно вращалось.
Валлир бил точно. Разрез по артерии, чтобы ослабить. Удар в колено, чтобы сломать опору. Лезвие по горлу, чтобы не дать произнести ни слова, если в них еще оставалось человеческое.
Один из служек вдруг выгнулся, спина затрещала, будто под кожей вырос горб. Изо рта хлынула черная пена. Он рванулся вперед с нечеловеческим воем, и Валлир, впервые за бой, вложил в удар силу. Клинок вошел глубоко, почти до гарды.
Оставшиеся закружили его, пытаясь задавить числом. Факельный свет выхватывал их искаженные лица, вспышки стали, кровь на камнях.
Валлир отступал шаг за шагом, - не бегством, а расчетом. Сужая пространство. Заставляя их мешать друг другу. Каждый его выпад был экономен. Каждый шаг - выверен.
Пока печати на их лбах продолжали гореть, бой оставался неравным.
Суматоха у амбаров была полной и всепоглощающей. А напор был страшен: чудовищная масса обезумевших людей теснила их со всех сторон, превращая бой в вихрь ударов, криков и столкновений.
Инквизиторы действовали отточено, каждый шаг был рассчитан. Фабий ловко срывал удары, вывернувшись, и в одно мгновение превращал атаку врага в собственный выпад. Тирас, поднимая молот, разметал сразу нескольких противников одной дугой, оставляя после себя запах раскаленного металла и разлетающихся обломков оружия. Каждое их движение было смертоносным ритмом, как отточенный танец, где цена промаха мгновенная смерть.
Энаэль оказался в эпицентре толпы. Десятки рук рвались к нему одновременно, но он не останавливался. Боевые косы закручивались в воздухе, разрезая плоть и броню. Брызги крови летели на его железную маску, оставляя красные полосы, и он словно впитывал их в свою хладнокровную решимость. Каждое движение было чистой механикой, но в этом безжалостном хоре были и вспышки ярости, - бой не на жизнь, а на смерть.
Но толпа была неумолима. Лишенная страха в иступленном безумии.
На мгновение Фабий и Тирас теряют из виду Брабасса. Он окружен со всех сторон, но продолжает сражаться, отталкивая врагов, вывертываясь и нанося удары с точностью, достойной мастера. В вихре движения мелькают факелы, их свет отражается от лезвий, от брызг крови, от металлических доспехов.
Шаг назад, удар вперед, отбросить врага и снова в круговорот жестокого, неумолимого боя, где нет пощады, нет слабости, только стальная воля, кровь и грохот столкновения. Фабий и Тирас вынуждены были отступать, постепенно отводя уцелевших и не поддавшихся безумию стражников.
Энаэль, в кровавом вихре прорывался к пастору, возвышающемуся над всем этим безумием.
Путь инквизитора в железной маске устилали трупы. Они сыпались под ударами бритвенно-острых серпов на каменные ступени, обрамляя его шествие.
Дарион Ансейон лишь наградил Брабасса холодным высокомерным взглядом и скрылся в дверях дворца лорда Туралиона.
Фабий было остановился, рванулся на помощь соратнику, ворвавшемуся во дворец вслед за священиком и осажденного разъяренной толпой, но Тирас остановил аликхарца:
- Выберется, - бросил он.
Город взвился, как потревоженный улей: рев, грохот, стоны. Люди бросались громить лавки, переворачивать телеги, вырываться в переулки, убивая тех, кто еще сохранял толику благоразумия.
Шепоты резали разум Верракта, - вязкие, липкие, словно капли горячего воска, стекая в мысли. Неразборчивые. Хриплые.
Нужно было усилие. Настоящее усилие воли, чтобы не поддаться…
Шепоты тянули его внутрь, под череп, искали трещины в памяти, слабые места в вере.
Верракт стиснул зубы так, что заболели скулы. Воздух в легких казался густым, как смола. И тогда из толпы вырвался человек.
Мужик с топором - рубаха разорвана, руки в чужой крови, лицо перекошено безрассудной ненавистью. Глаза налиты, зрачки расширены до черноты. В этом лице почти не осталось человеческого - только голая, слепая жажда рубить.
Он мчался прямо на Верракта, спотыкаясь о тела, взмахивая топором слишком широко, слишком сильно, но в этой неуклюжести была смертоносная сила.
Пистоль взлетел в руке Эмануэля почти без участия сознания. Отточенное движение, доведенное до рефлекса. Мгновение, - он видит перекошенное лицо, белесую пену в уголках рта, потемневшие жилы на висках.
Грохот перекрыл на миг весь шум города. Пороховой дым рванул в лицо. Голова нападавшего дернулась и человек рухнул, словно нити, державшие его, были перерезаны. Тело по инерции проскользило еще шаг, прежде чем тяжело упасть в пыль.
В переулке за его спиной кто-то закричал. Вспыхнул факел. Огонь лизнул деревянный навес, и пламя мгновенно взвилось вверх. Толпа качнулась, как одно огромное тело, и снова двинулась - уже к нему и Ирвингу.
Верракт взвел курок второй пистоли, чувствуя, как под пальцами дрожит металл.
Ирвинг встал перед ним, как живая стена. Тяжело дышал, сквозь стиснутые зубы. Меч в правой руке, топор в левой. Два лезвия описывали разные траектории, но действовали в одном ритме - слаженно, без суеты.
Первый нападавший налетел сбоку. Ирвинг встретил его плечом, отбил клинок мечом и тут же, не меняя шага, коротким взмахом топора рассек руку по сухожилию. Крик потонул в общем реве.
Верракт выстрелил. Грохот пистоли ударил в спину Ирвинга, но тот даже не дрогнул. Он чувствовал выстрелы, как удары молота за собой. Знал: пока гремит порох, спина прикрыта.
Толпа давила. Кто-то попытался прорваться снизу, почти на коленях. Ирвинг шагнул вперед, мечом отбросил одного, топором врубился в древко копья, перерубив его у самых рук. Древко хрустнуло, нападавший отшатнулся, и в этот момент грянул второй выстрел. Человек рухнул, сбив еще двоих.
Данаг двигался с яростной точностью. В его ударах не было изящества Валлира, только грубая, надежная эффективность. Меч работал на дистанции, топор в тесноте, когда тела сходились вплотную. Он бил по кистям, по плечам, по ногам, ломая напор, разрывая плотность толпы.
Кровь скользила по рукоятям, делая хват опасным. Он перехватывал оружие на ходу, не теряя ритма.
Один из одержимых бросился прямо в клинок, не чувствуя боли, и, уже раненный, вцепился Ирвингу в плечо. Тот рванулся, ударил лбом в переносицу, отшвырнул, а затем коротким рубящим движением топора отбросил тело в сторону.
- Быстрее! - хрипло.
Еще выстрел. Дым. Крики.
Пламя с соседнего навеса начало лизать стены. Свет факелов метался по лицам, превращая их в маски. Искаженные, обезумевшие.
Толпа сжималась кольцом. Ирвинг сделал шаг назад, почти упершись спиной в Верракта.
- Не расходимся, - глухо бросил он.
[b]Они отступали медленно, шаг за шагом, оставляя за собой тела и
