тело, стояло пустым. Книгу по истории медицины, которую профессор держал на коленях, убрали на полку. Со стола исчезли стакан и флаконы с таблетками — их изъяли для экспертизы.
— Мне сказали, основные вещи в лаборатории, — Громов обвёл взглядом комнату. — Но кое-что осталось. Расскажите ещё раз: что именно вы видели, когда вошли утром?
Анна Викторовна подошла к столу, провела пальцем по полированной поверхности.
— Он сидел в кресле, голова склонена. Я сначала подумала — задремал. Он часто засыпал над книгами. А потом... — она на мгновение закрыла глаза. — Стакан стоял вот здесь, на краю. Я помню, потому что подумала: как бы не упал. Флаконы — рядом. Один чуть ближе, другой дальше.
— «Лерозин» и «Нейротон»?
— Да. Он принимал их каждый вечер, запивая чаем с лимоном. Это была его привычка много лет.
Громов кивнул. Знакомый эксперт уже переслал ему предварительные данные вскрытия: сердце, ничего криминального. Но привычка с лимоном... Он знал, что за месяц до смерти Мендельсон изменил завещание, оставив львиную долю не жене, а исследовательскому фонду «КардиоПрогресс», который возглавлял его старый друг — доктор Виктор Комаров.
— Вы сохранили что-нибудь из вещей? — спросил он. — Лекарства, например? В полиции их изъяли, но иногда возвращают часть после экспертизы...
— Да, — Анна Викторовна подошла к секретеру и достала небольшой пакет. — Вот. Флаконы. Они сказали, что это стандартные препараты, ничего особенного. Вернули вчера вместе с личными вещами.
Громов надел перчатки, взял один из флаконов. «Лерозин». Обычная кардиологическая поддержка. Но что-то заставило его повертеть упаковку под светом настольной лампы.
— Я отвезу их одному человеку, — сказал он. — Просто чтобы быть уверенным.
Анна Викторовна молча кивнула.
Первый круг разговоров Громов провёл через два дня, когда получил от знакомого эксперта более подробные данные осмотра и фотографии места происшествия. Ничего криминального — обычная смерть пожилого человека. Но Громову не нравилась поза на снимках: слишком театральная, будто профессор позировал для портрета «Учёный на вечном покое».
Он пригласил троих в кабинет Мендельсона: вдову, ученицу и главу фонда, не как следователь — как человек, которому вдова поручила разобраться.
***
Анна Викторовна держалась безупречно. Слишком безупречно.
— Он изменил завещание месяц назад. Говорил, что я и так обеспечена, а науке нужны деньги. Обижаться было глупо.
Татьяна Волкова, его протеже, горела нервно, как тонкая спичка. Двадцать восемь лет, очки в тонкой оправе, взъерошенные каштановые волосы, на лице — следы слёз и бессонных ночей.
— Я работала с Леонидом Петровичем. Его ученица. Он заморозил публикацию нашей совместной работы над революционной методикой ранней диагностики. Статья готова — и всё в стол! Говорил: «Нужны дополнительные данные». А значит — решил вывести моё имя из авторства!
— Это распространённая ситуация в науке?
— О, да. — Её голос стал резким. — Старики цепляются за кресла, молодые задыхаются в очереди. Леонид Петрович был гением, но... он стал осторожен. Даже слишком.
Виктор Комаров, старый друг семьи и личный врач покойного, излучал спокойную уверенность. Седые виски, дорогой костюм, внимательный взгляд.
— Фонд в трудном положении, это правда. Но Леонид знал об этом и хотел помочь. Его смерть — удар, а не спасение.
— Кто покупал лекарства? — спросил Громов.
— Я, — сказала Анна. — Леонид ненавидел аптеки. Всё заказывали онлайн.
— Кто выписывал рецепты?
— Я выписывал «Лерозин», — ответил Комаров. — «Нейротон» — его невролог, но Леонид консультировался со мной.
— Кто знал о его привычке запивать таблетки чаем с лимоном?
Все молчали. Знать могли все трое.
Каждый был правдоподобен. Каждый — под подозрением.
***
Через неделю знакомый эксперт сбросил Громову распечатку истории браузера с планшета Анны. Запросы, сделанные за месяц до смерти: «взаимодействие лерозина и нейротона», «симптомы отравления сердечными гликозидами».
Громов встретился с ней в зимнем саду особняка.
— Объясните.
Она побледнела, но голос не дрогнул:
— Леонид жаловался на слабость, тошноту. Он же сам — кардиолог, а не обращал внимания! Я стала искать информацию... думала, может, лекарства не те?
— Почему не пошли к Комарову?
— Леонид как-то сказал, что не вполне доверяет Виктору в последнее время. Говорил: «В фонде пахнет карболкой».
Её алиби было железным: в момент смерти она разговаривала по видео с сестрой в Сочи. Ложный след? Или её намеренно подставили?
***
Визит к Татьяне Волковой в её захламлённую квартиру на Васильевском начался с запаха кофе.
— Вы сказали, он заморозил вашу работу. Насколько вы были злы?
— До бешенства! — её глаза за стеклами очков вспыхнули. — Я написала ему... — она вдруг осеклась.
Громов заметил, как её взгляд скользнул к ноутбуку, и когда она вышла на кухню за печеньем, он прикоснулся к тачпаду. Экран ожил. В открытой вкладке почты — папка «Черновики». Верхнее письмо, сохранённое за день до смерти. Адресат — Мендельсон.
Текст был коротким и жестким: «Вы не даете ход моим открытиям. Иногда мне кажется, наука продвинулась бы намного дальше, если бы такие ревнители просто освободили дорогу».
Вернувшись, Татьяна увидела выражение его лица и бросилась к ноутбуку, с силой захлопнув крышку.
— Это черновик! Я никогда бы его не отправила! Просто... выплеск эмоций!
— Но мысль родилась, — тихо сказал Громов. — И оформилась в слова.
Её алиби тоже было прочным: данные электронного пропуска и камер в институте подтверждали, что в ночь смерти она работала в лаборатории.
Кто-то мастерски создавал подозреваемых. Но зачем?
***
Громов вернулся к началу. К таблеткам.
Анна передала ему флаконы, которые полиция вернула вместе с личными вещами. Он отвёз их старому знакомому — токсикологу с золотыми руками, который работал с ним ещё в убойном отделе.
Через три дня пришёл результат.
— Интересная штука, — сказал эксперт, разглядывая таблетки под микроскопом. — «Лерозин»... не совсем «Лерозин». Видишь эти микрокристаллы по краю? Это не исходный препарат. Это его метаболит-предшественник. Сам по себе безвреден. Но если принимать вместе с «Нейротоном» и при этом сильно закислить среду — лимонным соком, например... — он посмотрел на Громова. — Тогда в желудке пойдёт реакция с образованием дигитоксиноподобного соединения — вещества, которое медленно разрушает сердечную мышцу. Смерть от сердечной недостаточности через месяц-полтора регулярного приёма гарантирована. И почти неотличима от естественной.
Значит, убийца действовал не в одиночку. Кто-то подменил таблетки. Кто-то обеспечивал регулярный приём. И кто-то имел постоянный доступ к дому.
***
И тогда Громов решил проверить то, о чём говорила Анна: фонд Комарова.
Знакомый аудитор, которому он когда-то помог с неприятностями, за пару дней нашёл странности в отчётности. Системные хищения. Завышенные расходы, дутые зарплаты, подложные договоры. И — регулярные крупные переводы в частный медико-социальный пансионат «Омега», специализирующийся на уходе за взрослыми с тяжёлыми формами ДЦП.
Один из пациентов — Дмитрий Игнатьев, 22 года.
Громов поехал туда без предупреждения. Показал удостоверение частного детектива, сказал, что работает по поручению семьи Мендельсонов. Заведующая, наслышанная о смерти профессора, согласилась помочь.
— Да, оплата идёт через благотворительную программу фонда «КардиоПрогресс». Очень щедрые пожертвования. Его мать — Светлана Игнатьева. Работает горничной в богатом доме. Для неё сын — весь мир.
Светлана. Тихая, незаметная горничная Мендельсонов, проработавшая в доме двадцать лет.
Громов вспомнил детали из отчёта криминалистов, которые скинул знакомый эксперт: на стакане, из которого пил Мендельсон, нашли свежие отпечатки горничной. Она объясняла, что мыла посуду утром, но экспертиза показала — отпечатки поверх отпечатков профессора. Она трогала стакан после его смерти.
Сын Светланы нуждался не просто в уходе, а в ежедневной сложной реабилитации: кинезиотерапия, занятия с логопедом-дефектологом, дорогостоящие препараты. Стоимость пребывания в «Омеге» — сотни тысяч рублей в месяц. Зарплата горничной никогда не покрыла бы этих расходов.
***
Громов встретил её у выхода из пансионата через день. Она шла, сгорбившись под дождём, будто несла невидимую тяжесть.
— Светлана Петровна, здравствуйте! Поговорим о Дмитрии.
Она вздрогнула, глаза распахнулись от животного страха.
— Что с Димой? Он в порядке?
— С ним всё хорошо. Но с вами — нет.
В машине, под стук дворников, она разрыдалась — тихо, беззвучно, содрогаясь всем телом.
— Доктор Комаров... он сказал, что Леонид Петрович хочет закрыть программу помощи. Что он считает это бессмысленной тратой денег на неизлечимых. Что Диму выпишут... А он не выживет без ухода! Моей зарплаты не хватит. Виктор Сергеевич сказал: нужно только немного повлиять на самочувствие профессора, отвлечь его от этих мыслей. Дал мне таблетки... сказал, это безобидное успокоительное, просто подменить в его флаконе...
— Вы подменили «Лерозин»?
— Да... Но в тот вечер я передумала! Вошла, чтобы всё рассказать, забрать эти таблетки... А он уже был мёртв. А стакан... стоял на самом краю, я испугалась, что упадёт, взяла его, отодвинула... Потом только поняла, что нельзя ничего трогать.
Её история была слишком правдивой, чтобы быть выдумкой.
Логика выстраивалась с пугающей ясностью. Комаров, будучи врачом, создал идеальное оружие. Он дал Светлане не «успокоительное», а прекурсор — вещество, безвредное само по себе, но смертельное в сочетании с «Нейротоном» и лимонной кислотой. Она, не ведая, месяцами готовила почву для убийства. А в последний вечер ничего добавлять и не требовалось — накопленный эффект достиг критической массы.
Комаров не просто убил Мендельсона. Он создал идеальную ловушку, где исполнительница действовала вслепую, а ложные подозреваемые были подготовлены заранее.
***
Финальную встречу Громов устроил в пустой аудитории медицинского университета, где когда-то читал лекции Мендельсон. К этому моменту он уже передал все собранные материалы знакомому следователю из СК — достаточно, чтобы возбудить дело. Но последний разговор он хотел провести сам.
Пригласил только Комарова.
— Вы знали о конфликте с Татьяной, — начал Громов без предисловий. — Знали, что Анна беспокоится о здоровье мужа и ищет информацию. Возможно, даже подсунули ей эти запросы через взломанную почту. Два ложных следа готовы. Но третий... третий был гениален. Вы нашли слабое место — любовь матери к больному сыну. И превратили Светлану в своё орудие, солгав, что Мендельсон погубит её ребёнка.
Комаров сидел неподвижно, лишь пальцы слегка постукивали по подлокотнику кресла.
— Интересная химическая задача, которую вы решили, Виктор Сергеевич. Подменить «Лерозин» на его прекурсор. Безвредный сам по себе, но смертельный в коктейле с «Нейротоном» и лимонной кислотой. Вы знали его привычку запивать таблетки чаем с лимоном. И нашли идеального исполнителя — мать, которую можно заставить подменить таблетки, не объясняя истинной цели.
— Доказательства? — голос Комарова был ледяным.
— Показания Светланы, она их
