Чисто сердечное дело

Дождь в Петербурге шёл третий день, когда Артём Громов переступил порог особняка на Петроградской.

Полиция здесь закончила работу ещё позавчера — приезжали, осмотрели, сфотографировали, составили протокол. Тело увезли в морг для вскрытия. Вердикт предварительный: смерть от острой сердечной недостаточности. Дело закрыто, не успев открыться.

Но Анна Викторовна Мендельсон не поверила.

Через знакомых она вышла на Громова — бывшего следователя убойного отдела, который десять лет назад вёл самые громкие дела в городе, а теперь работал частным консультантом. Формально он не имел доступа к материалам, но старые связи в экспертном управлении позволяли получать нужные данные. Неофициально. По дружбе.

— Спасибо, что приехали, — голос вдовы прозвучал за его спиной ровно, без трещин. Она была воплощением холодной элегантности — чёрное платье, собранные в низкий пучок волосы, глаза цвета декабрьского неба. — Полиция и врач сказали — сердце. Ему было семьдесят два. Но Леонид... за неделю до смерти говорил, что в фонде «что-то не так». Просил быть осторожной с Виктором.

Громов прошёл в кабинет. Здесь всё выглядело иначе, чем на переданных знакомым экспертом фотографиях. Кресло, где нашли тело, стояло пустым. Книгу по истории медицины, которую профессор держал на коленях, убрали на полку. Со стола исчезли стакан и флаконы с таблетками — их изъяли для экспертизы.

— Мне сказали, основные вещи в лаборатории, — Громов обвёл взглядом комнату. — Но кое-что осталось. Расскажите ещё раз: что именно вы видели, когда вошли утром?

Анна Викторовна подошла к столу, провела пальцем по полированной поверхности.
— Он сидел в кресле, голова склонена. Я сначала подумала — задремал. Он часто засыпал над книгами. А потом... — она на мгновение закрыла глаза. — Стакан стоял вот здесь, на краю. Я помню, потому что подумала: как бы не упал. Флаконы — рядом. Один чуть ближе, другой дальше.

— «Лерозин» и «Нейротон»?
— Да. Он принимал их каждый вечер, запивая чаем с лимоном. Это была его привычка много лет.

Громов кивнул. Знакомый эксперт уже переслал ему предварительные данные вскрытия: сердце, ничего криминального. Но привычка с лимоном... Он знал, что за месяц до смерти Мендельсон изменил завещание, оставив львиную долю не жене, а исследовательскому фонду «КардиоПрогресс», который возглавлял его старый друг — доктор Виктор Комаров.

— Вы сохранили что-нибудь из вещей? — спросил он. — Лекарства, например? В полиции их изъяли, но иногда возвращают часть после экспертизы...

— Да, — Анна Викторовна подошла к секретеру и достала небольшой пакет. — Вот. Флаконы. Они сказали, что это стандартные препараты, ничего особенного. Вернули вчера вместе с личными вещами.

Громов надел перчатки, взял один из флаконов. «Лерозин». Обычная кардиологическая поддержка. Но что-то заставило его повертеть упаковку под светом настольной лампы.

— Я отвезу их одному человеку, — сказал он. — Просто чтобы быть уверенным.

Анна Викторовна молча кивнула.

Первый круг разговоров Громов провёл через два дня, когда получил от знакомого эксперта более подробные данные осмотра и фотографии места происшествия. Ничего криминального — обычная смерть пожилого человека. Но Громову не нравилась поза на снимках: слишком театральная, будто профессор позировал для портрета «Учёный на вечном покое».

Он пригласил троих в кабинет Мендельсона: вдову, ученицу и главу фонда, не как следователь — как человек, которому вдова поручила разобраться.

---

Анна Викторовна держалась безупречно. Слишком безупречно.
— Он изменил завещание месяц назад. Говорил, что я и так обеспечена, а науке нужны деньги. Обижаться было глупо.

Татьяна Волкова, его протеже, горела нервно, как тонкая спичка. Двадцать восемь лет, очки в тонкой оправе, взъерошенные каштановые волосы, на лице — следы слёз и бессонных ночей.
— Я работала с Леонидом Петровичем. Его ученица. Он заморозил публикацию нашей совместной работы над революционной методикой ранней диагностики. Статья готова — и всё в стол! Говорил: «Нужны дополнительные данные». А значит — решил вывести моё имя из авторства!

— Это распространённая ситуация в науке?

— О, да. — Её голос стал резким. — Старики цепляются за кресла, молодые задыхаются в очереди. Леонид Петрович был гением, но... он стал осторожен. Даже слишком.

Виктор Комаров, старый друг семьи и личный врач покойного, излучал спокойную уверенность. Седые виски, дорогой костюм, внимательный взгляд.
— Фонд в трудном положении, это правда. Но Леонид знал об этом и хотел помочь. Его смерть — удар, а не спасение.

— Кто покупал лекарства? — спросил Громов.
— Я, — сказала Анна. — Леонид ненавидел аптеки. Всё заказывали онлайн.
— Кто выписывал рецепты?
— Я выписывал «Лерозин», — ответил Комаров. — «Нейротон» — его невролог, но Леонид консультировался со мной.
— Кто знал о его привычке запивать таблетки чаем с лимоном?

Все молчали. Знать могли все трое.

Каждый был правдоподобен. Каждый — под подозрением.

---

Через неделю знакомый эксперт сбросил Громову распечатку истории браузера с планшета Анны. Запросы, сделанные за месяц до смерти: «взаимодействие лерозина и нейротона», «симптомы отравления сердечными гликозидами».

Громов встретился с ней в зимнем саду особняка.
— Объясните.
Она побледнела, но голос не дрогнул:
— Леонид жаловался на слабость, тошноту. Он же сам — кардиолог, а не обращал внимания! Я стала искать информацию... думала, может, лекарства не те?
— Почему не пошли к Комарову?
— Леонид как-то сказал, что не вполне доверяет Виктору в последнее время. Говорил: «В фонде пахнет карболкой».

Её алиби было железным: в момент смерти она разговаривала по видео с сестрой в Сочи. Ложный след? Или её намеренно подставили?

---

Визит к Татьяне Волковой в её захламлённую квартиру на Васильевском начался с запаха кофе.

— Вы сказали, он заморозил вашу работу. Насколько вы были злы?
— До бешенства! — её глаза за стеклами очков вспыхнули. — Я написала ему... — она вдруг осеклась.

Громов заметил, как её взгляд скользнул к ноутбуку, и когда она вышла на кухню за печеньем, он прикоснулся к тачпаду. Экран ожил. В открытой вкладке почты — папка «Черновики». Верхнее письмо, сохранённое за день до смерти. Адресат — Мендельсон.

Текст был коротким и жестким: «Вы не даете ход моим  открытиям. Иногда мне кажется, наука продвинулась бы намного дальше, если бы такие ревнители просто освободили дорогу».

Вернувшись, Татьяна увидела выражение его лица и бросилась к ноутбуку, с силой захлопнув крышку.
— Это черновик! Я никогда бы его не отправила! Просто... выплеск эмоций!

— Но мысль родилась, — тихо сказал Громов. — И оформилась в слова.

Её алиби тоже было прочным: данные электронного пропуска и камер в институте подтверждали, что в ночь смерти она работала в лаборатории.

Кто-то мастерски создавал подозреваемых. Но зачем?

---

Громов вернулся к началу. К таблеткам.

Анна передала ему флаконы, которые полиция вернула вместе с личными вещами. Он отвёз их старому знакомому — токсикологу с золотыми руками, который работал с ним ещё в убойном отделе.

Через три дня пришёл результат.

— Интересная штука, — сказал эксперт, разглядывая таблетки под микроскопом. — «Лерозин»... не совсем «Лерозин». Видишь эти микрокристаллы по краю? Это не исходный препарат. Это его метаболит-предшественник. Сам по себе безвреден. Но если принимать вместе с «Нейротоном» и при этом сильно закислить среду — лимонным соком, например... — он посмотрел на Громова. — Тогда в желудке пойдёт реакция с образованием дигитоксиноподобного соединения — вещества, которое медленно разрушает сердечную мышцу. Смерть от сердечной недостаточности через месяц-полтора регулярного приёма гарантирована. И почти неотличима от естественной.

Значит, убийца действовал не в одиночку. Кто-то подменил таблетки. Кто-то обеспечивал регулярный приём. И кто-то имел постоянный доступ к дому.

---

И тогда Громов решил проверить то, о чём говорила Анна: фонд Комарова.

Знакомый аудитор, которому он когда-то помог с неприятностями, за пару дней нашёл странности в отчётности. Системные хищения. Завышенные расходы, дутые зарплаты, подложные договоры. И — регулярные крупные переводы в частный медико-социальный пансионат «Омега», специализирующийся на уходе за взрослыми с тяжёлыми формами ДЦП.

Один из пациентов — Дмитрий Игнатьев, 22 года.

Громов поехал туда без предупреждения. Показал удостоверение частного детектива, сказал, что работает по поручению семьи Мендельсонов. Заведующая, наслышанная о смерти профессора, согласилась помочь.

— Да, оплата идёт через благотворительную программу фонда «КардиоПрогресс». Очень щедрые пожертвования. Его мать — Светлана Игнатьева. Работает горничной в богатом доме. Для неё сын — весь мир.

Светлана. Тихая, незаметная горничная Мендельсонов, проработавшая в доме двадцать лет.

Громов вспомнил детали из отчёта криминалистов, которые скинул знакомый эксперт: на стакане, из которого пил Мендельсон, нашли свежие отпечатки горничной. Она объясняла, что мыла посуду утром, но экспертиза показала — отпечатки поверх отпечатков профессора. Она трогала стакан после его смерти.

Сын Светланы нуждался не просто в уходе, а в ежедневной сложной реабилитации: кинезиотерапия, занятия с логопедом-дефектологом, дорогостоящие препараты. Стоимость пребывания в «Омеге» — сотни тысяч рублей в месяц. Зарплата горничной никогда не покрыла бы этих расходов.

---

Громов встретил её у выхода из пансионата через день. Она шла, сгорбившись под дождём, будто несла невидимую тяжесть.

— Светлана