Петровна, здравствуйте! Поговорим о Дмитрии.
Она вздрогнула, глаза распахнулись от животного страха.
— Что с Димой? Он в порядке?
— С ним всё хорошо. Но с вами — нет.
В машине, под стук дворников, она разрыдалась — тихо, беззвучно, содрогаясь всем телом.
— Доктор Комаров... он сказал, что Леонид Петрович хочет закрыть программу помощи. Что он считает это бессмысленной тратой денег на неизлечимых. Что Диму выпишут... А он не выживет без ухода! Моей зарплаты не хватит. Виктор Сергеевич сказал: нужно только немного повлиять на самочувствие профессора, отвлечь его от этих мыслей. Дал мне таблетки... сказал, это безобидное успокоительное, просто подменить в его флаконе...
— Вы подменили «Лерозин»?
— Да... Но в тот вечер я передумала! Вошла, чтобы всё рассказать, забрать эти таблетки... А он уже был мёртв. А стакан... стоял на самом краю, я испугалась, что упадёт, взяла его, отодвинула... Потом только поняла, что нельзя ничего трогать.
Её история была слишком правдивой, чтобы быть выдумкой.
Логика выстраивалась с пугающей ясностью. Комаров, будучи врачом, создал идеальное оружие. Он дал Светлане не «успокоительное», а прекурсор — вещество, безвредное само по себе, но смертельное в сочетании с «Нейротоном» и лимонной кислотой. Она, не ведая, месяцами готовила почву для убийства. А в последний вечер ничего добавлять и не требовалось — накопленный эффект достиг критической массы.
Комаров не просто убил Мендельсона. Он создал идеальную ловушку, где исполнительница действовала вслепую, а ложные подозреваемые были подготовлены заранее.
---
Финальную встречу Громов устроил в пустой аудитории медицинского университета, где когда-то читал лекции Мендельсон. К этому моменту он уже передал все собранные материалы знакомому следователю из СК — достаточно, чтобы возбудить дело. Но последний разговор он хотел провести сам.
Пригласил только Комарова.
— Вы знали о конфликте с Татьяной, — начал Громов без предисловий. — Знали, что Анна беспокоится о здоровье мужа и ищет информацию. Возможно, даже подсунули ей эти запросы через взломанную почту. Два ложных следа готовы. Но третий... третий был гениален. Вы нашли слабое место — любовь матери к больному сыну. И превратили Светлану в своё орудие, солгав, что Мендельсон погубит её ребёнка.
Комаров сидел неподвижно, лишь пальцы слегка постукивали по подлокотнику кресла.
— Интересная химическая задача, которую вы решили, Виктор Сергеевич. Подменить «Лерозин» на его прекурсор. Безвредный сам по себе, но смертельный в коктейле с «Нейротоном» и лимонной кислотой. Вы знали его привычку запивать таблетки чаем с лимоном. И нашли идеального исполнителя — мать, которую можно заставить подменить таблетки, не объясняя истинной цели.
— Доказательства? — голос Комарова был ледяным.
— Показания Светланы, она их даст официально, когда начнётся следствие. Финансовые документы фонда — аудитор нашёл хищения на десятки миллионов. И главное — экспертиза. Прекурсор имеет уникальный синтетический маркер. Его следы найдены в ёмкости у Светланы и в вашей лаборатории. Вы готовили яд там. Вы годами воровали из фонда. Леонид раскрыл махинации и пригрозил тюрьмой. Вам нужно было его убить, получить наследство и замять хищения. Но сделать это так, чтобы, если что-то пойдёт не так, виновными оказались другие.
Комаров медленно поднялся. Маска спокойствия слетела, обнажив холодную, расчётливую злость.
— Он был сентиментальным дураком! Ворчал на «неэффективные траты» в фонде, хотел сократить программу помощи инвалидам! А эта программа... — он исказил губы в подобии улыбки, — была прекрасным каналом для отмывания денег. Он мешал. Мешал фонду. Мешал науке, в конце концов! Его смерть дала ресурсы для реальных исследований!
— Его смерть дала ресурсы вам, — поправил Громов. — И вы убили не только его. Вы убили совесть фонда, который он создавал. Кстати, материалы уже в Следственном комитете. Думаю, через час за вами приедут.
Он направился к выходу, но у двери обернулся.
— Знаете, что меня всегда поражало в таких, как вы? Вы просчитываете химические реакции, финансовые схемы, психологические слабости. Но забываете одну простую вещь: даже самая маленькая пешка, движимая любовью, может перевернуть всю партию на шахматной доске. Светлана передумала. И её попытка всё исправить оставила следы — те самые отпечатки на стакане, которые вы не учли. Потому что не верили, что у неё может быть совесть.
---
За окном горели огни города. Громов смотрел, как к зданию подъезжает машина с мигалкой, и думал о странной игре химических формул и человеческих слабостей. Одни и те же таблетки могли лечить и убивать. Одна и та же любовь могла спасать и ослеплять. А зло чаще всего пряталось не в ядах, а в уверенности, что твоя цель оправдывает любые средства.
Он вышел на улицу. Дождь кончился. На мокром асфальте мир отражался перевёрнутым, но от этого не становился менее реальным. В нём были те, кто просчитывает всё до миллиграмма, и те, кто отдаёт всё без остатка. И Громовы, пытающиеся найти истину где-то посередине — в хрупком равновесии между формулами и душами.
