Колька влюбился в одноклассницу Аллу еще в девятом. Или не влюбился вовсе, а просто прибился от безысходности. На рабочей окраине девчонки водились, как правило, не в его вкусе — убийственная простота, что хуже воровства; мешковатые фигуры и неизменно кривые, подобно ножкам сталинской мебели, уродливые пролетарские конечности.
Алла отличалась элегантностью и носила на голове аэродинамическую фантазию, похожую на сноп сахарной ваты. Пройдет, бывало, мимо стайки подружек словно Коко Шанель районного пошиба, в джинсах из "Березки", в финских дорогущих сапогах платформе, ради которых маменька выбивалась из сил на работе и нарушала принципы советской торговли. Девушки от злости бледнеют — негоже комсомолке подражать нравам мещанской среды.
На любые упреки коллектива Алла небрежно бросала: «Меня это не колышет». Общественной работы не вела, увлекалась лишь мороженым. Не просто увлекалась, а уплетала его с фанатизмом, доходящим до дрожи в коленках и мелкой икоты посреди вакханалии обжорства. И летом, когда каблуки вязли в разогретом асфальте; и зимой, когда губы трескались, — флегматичная модница в приступе мелкобуржуазного разложения неизменно нашептывала вафельному стаканчику нечто вроде признания в любви.
Пломбир в картонном стаканчике шел лесом. Картон — для колхозниц и прыщавых ткачих из профтеха, благо у последних клинически неразвит вкус, а под глазом частенько сияет фингал. Впрочем, сам стаканчик Аллу не интересовал — размокшая недоеденная вафелька отправлялась в урну или… ее доедал Колька.
Наступила слякотная московская весна. Помойка у школы оттаяла и благодарно заблагоухала. Из ларька «Ремонт обуви» на солнышко выглянула чья-то небритая синюшная физиономия, раскрыла рот и в порыве неформального энтузиазма промурлыкала «Сулико». По асфальту потекли стремительные ручьи с бензиновой радугой в излучинах, школьники в резиновых сапогах пускали кораблики из спичечных коробков.
Однажды вечером неразлучные влюбленные шагали под ручку. У палатки «Мороженое» Алла облегченно вздохнула: пломбир на месте. Достала из кармана горсть мелочи, отсчитала нужную сумму. Странно, но цена была повыше обычной. Колька смотрел на витрину затуманенным взглядом. Как будто заметил там инопланетный артефакт…
Позже, когда город впал в спячку в сыром тумане, Колька проводил Аллу до подъезда. Неловкий поцелуй, словно в школьной самодеятельности, завершил встречу, приторно-сладкий вкус пломбира перешел с одних губ на другие.
Алла скрылась в подъезде, где престарелой змеей шипела вечно пробитая водопроводная труба. На пятом этаже зажегся свет.
Колька постоял. Потом обернулся и пошёл обратно. Ему вдруг отчаянно захотелось взглянуть на палатку ещё раз.
***
Первым делом Колька выудил из кармана гаечный ключ на десять и осторожно, словно грабитель-рецидивист, приложил его к головке одного из болтов, торчавших из обшивки.
— Так я и думал, — прошептал он.
Болт оказался не по зубам отечественному ключу. Однажды за кухонным столом, во время ужина, отец, инженер метростроя, жаловался на такие болты — не наши, не родные, не метрические, а заморские, дюймовые.
Да и вообще, слишком уж эта палатка роскошно выглядела на фоне заднего двора продуктового магазина. Пластик глянцевый, ни одной царапины, болты — оцинкованные, будто только со станка, никелированный навесной замок, такой красивый, что хочется унести с собой. Витрина необычного дизайна сверкает чистыми стеклами. Импортная, видать, палаточка. Пахнет как будто сиренью, правда, этот тонкий аромат уже в двух метрах поглощается традиционной вонью бочек из-под квашеной капусты, что стоят на погрузочной площадке продмага.
Подозрение закралось в душу, но в этот момент за спиной раздался зловещий голос:
— Эй, парень, ты чего на палатку уставился?
Из темноты нарисовался чмырь в зеленом плаще. Низкорослый, в шляпе «пирожком»; лицо истощённое, морщинистое и почерневшее, как у алкаша особого типа — из тех, что сидят на постоянной дозе и тлеют изнутри. Под глазами коричневые круги, сами глазки — злые, крысиные.
Кольке стало нехорошо, вспомнились байки про маньяков, что шпана на районе передавала из уст в уста. Скольких внуков недосчитались бабушки, сколько расчлененки откопали у железной дороги — в газетах об этом не писали.
— Да я так… просто… — пробормотал он и сделал шаг назад.
— Знаем мы вас, хулиганьё! — злобно зашипел чмырь. — Шкоду замыслил?!
Колька без особых раздумий быстро зашагал прочь. Оглянувшись через минуту, увидел фигуру в зелёном плаще и бросился бежать.
Бегать он умел: первый взрослый на средних дистанциях. Насыщенная карьера уличного хулигана приучила его удирать от десятков сторожей, нарядов милиции и пьяных отморозков, сигая через заборы детских садов и скрываясь в городской застройке. Однако зеленый маньяк, похоже, бегал не хуже — за спиной слышался назойливый цокот каблуков с подковками.
Колька пронесся вдоль улицы, метнулся за угол, свернул в подъезд незнакомого дома, хлопнул тяжелой дверью, перепрыгивая через четыре ступеньки сразу взлетел на третий этаж, перегнулся через перила и задержал дыхание. Тишина.
Он встал на крышку мусоропровода, выглянул в грязное стекло. Внизу, у подъезда, в жёлтом фонарном свете преследователь спокойно закуривал. Вскоре появился второй гад — словно близнец, только плащ коричневый. Ковш мусоропровода скрипнул, Колька спрыгнул на пол и заскулил от страха.
Мысли пошли кувырком: выход на крышу наверняка заперт. Может, звонить в квартиры? Дом чужой, вряд ли отопрут. В подъезде темно. Все лампочки выбиты. Спасибо неизвестным вандалам. Лифт уже загудел… Обойдут с двух сторон, гниды.
Колька полусогнувшись побежал вверх по лестнице. Холодный пот сползал по лбу и щипал глаза. И вдруг — макушка уткнулась во что-то мягкое.
Он поднял взгляд — зеленая ткань плаща, крупные пуговицы. Голос подвел, вместо крика вырвался жалкий писк морской свинки. Колька развернулся и кинулся вниз, перелетая пролеты в диких прыжках, ловя руками скользкие перила.
Но не тут-то было. На втором этаже стоял напарник чмыря в коричневом плаще. Второй раз в жизни с Колькой случился обморок. Первый раз приколбасило в поликлинике, когда брали кровь из вены.
***
— Парень, эй! Очнись, давай! — вкрадчивый голос царапал по нервам.
Человек в зелёном плаще навис над Колькой и хлестал его по щекам кожаными перчатками. Колька словно вынырнул из-подо льда. Сел, огляделся, застыл. Матерные слова на стенах подъезда возвращали к реальности, грязный линолеум отдавал холодом, легко проникавшим сквозь джинсы.
— Ну что, наложил в штаны, боец? — усмехнулся чмырь, и в его крысиных глазках весело заиграли искорки.
— Что вам надо?.. Кто вы?.. — выдавил Колька и схватился за собственную непослушную, дрожавшую челюсть.
Перед его лицом появилась красная книжечка в дерматине с золотым тиснением «Удостоверение». Разглядеть фамилию не удалось, только мелькнула синяя печать. Похоже, не милиция, а органы. Черт, заметут! Лучше бы маньяк...
— Не бойся. Не съем я тебя, — сказал чмырь почти ласково. — Ты лучше скажи, что у палатки такого интересного углядел?
— А вам-то что?
— Зовут тебя как, боец?
— Коля...
— А меня зови дядей Фёдором. Поверь, Коль, если бы дело было пустяковое, я не носился бы за тобой по всему району, как кенгуру. Так что выкладывай начистоту.
— Там… болты… дюймовые.
— Ага. Уже прикольно. Откуда знаешь?
— У меня ключи гаечные с собой... на десять и двенадцать. Не подошли.
— Молодец. Бдительный. — Дядя Фёдор кивнул с уважением. — А ещё?
— Она новая слишком… И запах понтовый.
— Ага. А продавщицу разглядел?
— Нет... Она ушла уже.
— Видел, как она ящики таскает? Даже для наших бойких бабищ из продмага больно прыткая, подтянутая. Движения выверенные, чувствуется школа…
— И что это значит?..
— Ты действительно хочешь знать, Коля?
— Да!
Дядя Фёдор внимательно посмотрел на юношу.
— Ладно. Подгребай в понедельник к штабу народной дружины. Знаешь, где он?
— Возле книжного?
— Вечерком к семи подходи. Только — никому ни слова. Особенно Алле.
Колька вздрогнул.
— Вы и про Аллу знаете?
— Мы всех на карандаш берем, кто у палатки ошивается чаще других, — спокойно сказал дядя Фёдор. — Учти, Коля, всё кругом не то, чем кажется.
***
В понедельник, ровно в семь вечера, Колька сидел на скрипучем табурете в штабе народной дружины. Зал агитпункта, где обычно чихвостили алкоголиков и читали лекции о международном положении выглядел обыденно: выцветшая краска на стенах традиционного цвета «детской неожиданности», плакаты с призывами вроде «Трезвость — норма жизни», пересохший линолеум, изъеденный паутиной трещин. Собралось человек двадцать мальчишек, в основном из других школ. Попадались знакомые лица — все больше спортивные ребята, крепыши с разрядами по борьбе или тяжелой атлетике.
С небольшим опозданием подошел дядя Фёдор. Выглядел он также: зеленый плащ, совиные круги под глазами, выразительное морщинистое лицо.
— Ну что ж, — произнес дядя Фёдор, удовлетворенно осматривая притихший зал, — начнём нашу беседу.
Он сделал паузу, достал пачку «Казбека», закурил.
— Вы, конечно, догадываетесь, зачем мы здесь. Но считаю необходимым разъяснить ситуацию… издалека. Что вы, молодое поколение, знаете о курсе советского рубля к валютам капиталистических стран?
Парни сидели с вытянутыми туповатыми лицами. Видимо, никто понятия не имел о тонкостях валютных операций.
— Молчите? — дядя Фёдор сел на шаткий стул, откинулся на спинку и произнёс: — А я вам скажу. Распускаются слухи, мол, наш рубль не конвертируем. Чушь собачья. Конвертируем — да ещё как! Курс фиксированный, в настоящий момент он составляет шестьдесят три копейки за доллар. Устанавливает его никакой не рынок, а специальная комиссия Госбанка. Это, ребята, и есть настоящая экономическая свобода — когда твердый курс подкреплен мощью социалистической идеологии и не подчиняется капризам брокеров из Манхэттена.
Голос звучал нарочито тихо, так что аудитории приходилось вслушиваться, в каждом слове чувствовалась сила.
— Только купить наш рубль, ребята, на Западе почти невозможно. Не продаём мы его евроатлантическому блоку. А тамошние капиталисты душу бы заложили, чтобы приобрести партию хрустящих купюр с портретом Ленина.
— А зачем? — вдруг подал голос белобрысый коренастый паренёк из первого ряда.
— Вот! — воскликнул дядя Фёдор, будто ждал подобного вопроса. — Сами разве не понимаете? Достаточно одной экономической диверсии, чтобы подорвать веру в советскую валюту. Пока рубль котируется высоко, особенно в развивающихся странах, а доллар, извиняюсь, вечно в заднице. Кроме того, наши точные станки и бытовая электроника по многим параметрам обгоняют западную продукцию, за доллар это все фиг достанешь. К примеру, недавно мы поставили в Японию партию телевизоров «Рекорд». Говорят, их там разбирают, из корпусов шкафчики делают — драгоценный материал, красное дерево. А из электронных плат золото добывают. Находчивый народ — азиаты, им палец в рот не клади…
— А причем тут мороженое? — недовольно загудели угрюмые бритоголовые качки
