Генерация завершена

Сегодня ночью мне приснилось, что Марта умерла. Я проснулся в липком поту, когда на часах мигало 3:00, оглушенный таким ужасом, что несколько минут просто лежал и прислушивался в темноте. Дышит или не дышит? Тишина в комнате казалась сплошной и давящей, только мое собственное сердце колотилось о ребра, как пойманная в архиве крыса. В нашей каморке над складом Йенса Фоглера пахло старым деревом, мазутом и тем самым больничным, неживым запахом, который источает близкая смерть. Я потянулся в темноте, туда, где под одеялом белела хрупкая фигурка моей любимой, нащупал тонкое запястье. Пульс бился едва уловимо, ниточкой, но все-таки бился. Марта даже не проснулась, только тихо простонала во сне.

Двенадцать лет счастья подарила нам судьба. Горького, незаслуженного, нищего – тем больше я ценил каждое его сладкое мгновение. Мы вырвались из ада. Выжили. Мы спрятались от всего света в пыльной промзоне, где электроника заканчивается и начинаются ржавые рельсы. Но болезнь не спрашивает логинов и паролей. Она просто пришла и начала выедать изнутри мою жену.
Все началось с небольших узлов на шее, плотных и безболезненных, похожих на те самые порты, которые когда-то вживлял нам под кожу «Нейросад». Марта отмахивалась:
«Все хорошо, Алекс. У меня ничего не болит», - выводила она в блокноте острыми мелкими буковками, похожими на стайку птиц в ясном белом небе.
«Мне тревожно, - писал я в ответ. – Что-то с тобой не так. Сходи к врачу».

Но Марта только грустно качала головой. Она очень неохотно выходила из дома, боялась людей, не выносила уличного шума. Она так и не оправилась до конца от пыток Лираала.
А у меня все никак не находилось времени отвести ее в больницу. Чтобы хоть как-то прокормиться вдвоем, приходилось работать по четырнадцать часов в сутки. На складе Фоглера я дослужился в конце концов до кладовщика-архивариуса. Сногсшибательная карьера, что ни говори. Но на большее рассчитывать я не мог. По крайней мере мне не приходилось теперь ворочать мешки, и тягучая боль в спине понемногу прошла. Но все равно я уставал, и, когда возвращался в нашу каморку по вечерам, сил оставалось только на тихий ужин вдвоем.
Может быть, поэтому мы и запустили болезнь Марты.

А потом она обрушилась на нас, как снег с крыши, тяжело, страшно и неотвратимо. Моя любимая просыпалась среди ночи, трясясь от лихорадки, озябшая, на промокших насквозь простынях. Днем ее мучила одышка. Короткие, мелкие вдохи и такие же выдохи напоминали мне работу сломанного механизма. Чуть поглубже втянуть в себя воздух – и что-то порвется внутри. И она похудела так, что обручальное кольцо однажды соскользнуло с пальца и чуть не провалилось в водосток раковины. Марта как раз в этот момент мыла посуду.
Она успела подхватить крохотную золотую искорку в последнюю секунду. Улыбнулась виновато и, вытерев руки кухонным полотенцем, написала:
«Велико. Не смогу больше носить. Пойду лягу, Алекс».

И она, действительно, ушла в гостиную и прилегла на диван. И вот тогда я испугался по-настоящему.
На следующий день я выпросил у Фоглера короткий отпуск и повез Марту в клинику. Моя базовая страховка покрывала начальную диагностику, но, увы, только это.
- У вашей жены лимфома, господин Штерн, - врач в муниципальной клинике – мой ровесник, седеющий и в очках – даже не отвел глаз от экрана, продолжая вбивать результаты анализов в компьютер. – Обычная химия ее убьет быстрее опухоли. Сердце слабое, сосуды – как папиросная бумага. Организм сильно изношен. Кем она работала?
«Пела на радио», - начеркал я в блокноте, чувствуя, как румянец стыда заливает щеки.
Ложь получилась глупой и жалкой, но от растерянности и горя фантазия отключилась начисто.

Врач хмыкнул.
- Понятно... Смотрите. Обычная химия — это ковровая бомбардировка. Она выжжет всё. Но есть метод — CAR-T. Делают только в частных клиниках. Берут её собственные иммунные клетки, в лаборатории перепрошивают и возвращают в кровь. После этого они начинают видеть опухоль и бить только по ней.
Он наконец повернулся ко мне.
- Для такого организма это единственный шанс.
«Цена?» - быстро написал я, комкая бумагу.

Врач криво усмехнулся, глядя на смятый блокнот.
- Дорого. Но это единственное спасение. Муниципальных квот ждут годами. У вашей жены нет этих лет. У неё нет даже пары месяцев.

«Сколько?» - спросил я, теряя терпение.

Врач вздохнул и развернул ко мне экран монитора. При взгляде на короткую строчку цифр у меня потемнело в глазах.
- Пятьдесят тысяч, господин Штерн. И это только за первый этап. Забор и перепрограммирование клеток. Это без учёта госпитализации.
Я смотрел на экран, кусая губы. На складе Фоглера я получал столько, что едва хватало на еду и аренду каморки. Деньги, полученные мной четырнадцать лет назад от "Нейросада" давно растаяли, как снег по весне, ушли на всякие бытовые мелочи и витамины для поддержания нервной системы Марты. Если бы мы знали тогда.



.. Но нет, их все равно не хватило бы.

"Сколько всего этапов?" - медленно вывел я в блокноте.

- Три, Штерн. Но первый решающий. Лабораторный синтез умных клеток...
Я едва слышал, что он говорит. Сложные медицинские термины сливались в моей усталой голове в белый шум, и в этом шуме, как в штормовом море, тонуло наше с Мартой будущее. Сумма на экране росла, превращаясь в нечто абстрактное, как расстояние до далёкой звезды. Я бы не сумел достать столько, даже если бы продал свои кости на костную муку.
Марта ждала меня в коридоре, сидя на жёсткой банкетке, и не вскочила мне навстречу, как сделала бы раньше, а только подняла голову.
"Это конец?" - спрашивали ее глаза.
Двое немых, мы уже давно научились понимать друг друга без слов.
Я выдавил из себя жалкую улыбку.

"Тебя вылечат. Есть метод, он работает. Я завтра же позвоню в клинику и договорюсь. Все будет хорошо, Марта. А деньги я достану".

"Сколько?" - с трудом вывела она в своем блокноте.

Я назвал сумму втрое меньшую, но и она была для нас неподъемна.
Марта смотрела на меня внимательно и печально.

«Алекс», - снова двинулась по листу ее слабая рука.

Я приложил палец к губам, говоря: «Ни слова больше». Мне нужно было на что-то решиться. Я пока не знал – на что именно, но одно знал точно: я не дам любимой умереть.
Я отвез Марту домой и дождался, пока она уснет, измотанная короткой поездкой. Затем снова вышел на улицу. Мне не хватало воздуха – гарь и сырость промзоны душила, обжигала легкие. Но небо светилось прозрачной весенней голубизной, а в лужах на асфальте отражалось слепящее солнце.
Я направлялся в Муниципальный центр, и не потому что так уж надеялся на их консультацию, но какой-нибудь совет они могли дать. Социальные работники каждый день видят десятки людей в таком же отчаянном положении. И чем-то да помогают – иначе за что им платят зарплату?

Я пошел пешком, решив экономить на транспорте, что, конечно, было глупо – нашей с Мартой беде это помочь не могло, но отнимало драгоценное время. Город не очень сильно изменился за последнее десятилетие, оставшись все таким же холодным монстром из стекла и бетона. Разве что с улиц исчезли билборды с рекламой «Визиона» и «Нейросада». Пять лет назад «Мемо-Групп» захлебнулась в собственной крови – юридической и финансовой. Иск, поданный кем-то из бывших работников чата, статья в «Abendkurier»... Суды признали использование био-ресурсов без маркировки преступным. Корпорацию не закрыли – такие гиганты не умирают полностью – но им вырвали ядовитые зубы. Они вывели активы в офшоры, сменили вывески и теперь гнали свой якобы «чистый ИИ» из тихих гаваней Новой Зеландии.
В общем, то, чего не смогла добиться Сара, сделал кто-то другой. Я изо всех сил старался держаться в стороне от всего этого переполоха, но моя история, опять же не знаю, с чьей подачи, все-таки попала в прессу. И даже наделала шуму... Помню, с каким ужасом и отвращением я разглядывал свою фотографию в газетной передовице. Пришлось потом немного побегать от газетчиков, правда, не долго. Вскоре случился скандал с какой-то телезвездой, и про меня забыли. Чему я несказанно обрадовался.

К тому времени, как впереди замаячило серое здание Муниципального центра, я уже порядком вымотался и держался, наверное, на чистом адреналине.
Внутри помещения пахло мокрыми зонтами и казенным унынием. Очередь двигалась медленно, люди в креслах дремали или листали какие-то журналы. Многие уткнулись в телефоны. И только я сидел, как на горячей сковороде, терзая в потных ладонях блокнот.
Когда мой номер, наконец, высветился на табло, я сел перед стеклянной перегородкой, за которой маялся несвежего вида парень в сером пиджаке.
- Номер социального страхования, - буркнул он, не поднимая глаз.
Я приложил карту к считывающему устройству. Экран на его стороне тихо пискнул.
- Александр Штерн? Я вас слушаю.
Ну, слушать-то, конечно, было нечего. Я просунул блокнот с заранее написанным текстом в щель под стеклом. Брови чиновника поползли вверх, но я к такому уже привык и только мысленно пожал плечами.
- И чего вы хотите?
Я вытащил блокнот обратно и торопливо набросал ответ.

«Совета. Что мне делать? Времени нет. Мой заработок – грошовый. Ждать квот – слишком долго. Или можно как-то ускорить? Банк не даст мне кредит. Занять денег тоже не у кого – не такую сумму. Что мне делать? Я готов на что угодно. Даже продать себя на органы».

И нет, дорогие, последняя фраза не была ни шуткой, ни позой. Я, действительно, согласился бы распродать себе по частям, если бы это спасло Марту. Наверное, согласился бы... Вы же понимаете, такие решения не даются легко.
Чиновник скривился.
- Один дурак задаст столько вопросов, что и десять алгоритмов не смогут ответить. Извините, Штерн. Отвечаю по существу. Сколько вам лет? Пятьдесят четыре? Для донорства вы слишком старый. Ускорить получение квот невозможно. Но... лично для вас есть один вариант.
Я затаил дыхание.
- На ваш ID стоит «маячок» от частного фонда «Логос-Медиа». Им не нужны ваши почки, Штерн. Им нужны ваши кошмары.

«Что?» - переспросил я, не веря своим ушам.

- Простите еще раз. У меня просто хорошее настроение. Понимаю, что вам не до шуток. Это значит, что они вас ищут. Государство не даст вам квоту на CAR-T, Алекс. Ваша медицинская страховка — пустая бумага. Но издательство «Логос» готово купить вашу книгу. По секрету скажу: это серьезные люди, и они платят большие деньги.
Я замер. Книгу? Какую, к черту, книгу? Я кладовщик, таскаю мешки и считаю ящики. Я за двенадцать лет не написал ничего длиннее и увлекательнее накладной.

«У меня нет никаких книг, - быстро настрочил я в блокноте. – Это какая-то ошибка. Я не писатель».

- Издательству виднее, - чиновник уже потерял ко мне интерес, его рука потянулась к кнопке вызова очередного бедолаги. – Сходите туда и поговорите. Там и разберетесь. Кляйнгассе, 14. Все, не задерживайте, Штерн.
Я покинул Муниципальный центр, слегка ошарашенный и, не буду лукавить, мучимый сомнениями. Я почти не сомневался, что меня перепутали с каким-то другим Штерном – настоящим писателем, умеющим складывать буквы в смыслы.

И все-таки... где-то в глубине души тлела надежда. А вдруг это шанс? Другого-то все равно нет. Но разве мы с Мартой не заслужили у судьбы хоть немного удачи?
Я просто зайду поговорить,