— Три... два... один... В эфире! — выкрикивает ассистент, и студию заливает ядовитый, хищный свет.
Красный глаз камеры впивается в меня, выжигая всё лишнее. Кажется, он видит меня насквозь — всю мою прогнившую, поддельную сущность. Хочется втянуть голову в плечи, исчезнуть, но я лишь выдавливаю жалкую улыбку, комкая под столом мокрый платок.
В круг света вплывает ведущий. На контрольном мониторе он — само совершенство: золотистый загар, фарфоровый оскал. Но отсюда, из кресла, я вижу правду. У него глаза мертвеца, а кожа вокруг них заткана мелкой сеткой морщин, под тяжелым гримом они ветвятся, как корни.
— Сегодня у нас в студии Аксель Грант, — объявляет он, смакуя каждое слово. — Без вины виноватый преступник века. Господин Грант, нам всем не терпится услышать вашу историю. Так сказать — из первых уст.
В зале кто-то заученно, механически смеется.
Меня подташнивает. В глазах рябит: черные мушки перемежаются с какими-то цифровыми линиями. Свет давит на зрачки с такой силой, будто я на глубине океана. Виски ломит от нарастающего гула. Я скашиваю взгляд на таймер: шоу длится сорок пять минут. Прошло всего две. За оставшиеся сорок три меня успеют освежевать заживо. Не буквально, конечно. Хотя в этом мире — кто знает... Я хочу только одного: чтобы титры пошли прямо сейчас.
— Господин Грант, — ведущий подается вперед, — ваш официальный диагноз — шизофрения. Как давно это началось? Когда вы поняли, что мир... изменился?
— Я... — горло сводит судорогой, я сглатываю жесткий комок.
На мониторе мой двойник кривит губы в неприятной, чужой усмешке, хотя я уверен, что моё лицо неподвижно.
— Пять лет назад. Это у нас семейное... Отец вскрыл вены, когда мне было два года. Тот же диагноз. Но я до последнего верил, что проскочу.
Ведущий сочувственно кивает, поощряя продолжать.
— А потом пришла усталость. Дикая, неподъемная. Будто я весь день таскал на спине камни. Мысли стали вязкими. И небо... оно вдруг стало слишком громким. Оно орало на меня — не звуком, а этим невыносимым, ядовитым цветом.
«Что я несу? — вспыхивает в мозгу паническая мысль. — Этого не было в сценарии! Соберись!» Но сознание утекает сквозь пальцы, как песок.
Ведущий хищно цепляется за мою оговорку:
— И что же кричало вам небо в тот день, Аксель? Когда вы вернулись из клиники домой? Вы ведь только-только выписались, верно?
Я украдкой опускаю взгляд на свои руки, стиснутые на коленях. Они в крови. Густой, темной, она заливает линии жизни, пачкает платок. Я в ужасе думаю: как меня вообще выпустили в эфир в таком виде? Это же антисанитарно, это травмирует зрителя!
Дрожащими пальцами пытаюсь оттереть ладони платком, но только размазываю липкую грязь. Вытираю пальцы о брюки, о безупречно белые манжеты рубашки. Схожу с ума? Теперь и рукава в багровых пятнах. Или это просто галлюцинация? Но почему она такая теплая и пахнет железом?
— К тому времени голоса уже не умолкали, — мой голос звучит как из глубокого колодца. — В больнице их приглушили химией. Но дома... дома всё началось снова.
— Почему? Вы бросили таблетки?
— Нет. Пил... Кажется, пил. Просто всё стало бесполезным. Голоса приказывали мне «спасти» их. Жену. Дочку. Я боролся, клянусь... Я любил их больше жизни. И люблю сейчас, но...
— И что же вы сделали, господин Грант? В тот самый вечер?
Его гладкая физиономия плывёт и на секунду становится лицом того самого дежурного врача. Такое же сытое и равнодушное, впрочем, как и любая частичка системы.
- Я... - заикаюсь и борюсь со слезами, - я поехал в клинику. Сам... - мой голос дрожит, я почти физически чувствую холод больничного кафеля под подошвами. Исколотые руки ноют, как будто их уже стянули ремнями, - вечером, когда небо особенно громко кричало. Я умолял их: «Заприте меня! Привяжите к койке, вколите что угодно, только не пускайте домой! Я слышу, как гудят провода, они велят мне спасти их...»
Ведущий вскидывает брови, изображая сочувствие, но в его глазах горит азарт.
- И что вам ответили в клинике, Аксель?
- Сказали, что мест нет, - я силюсь усмехнуться, но губы дрожат, мне приходится их кусать. Зато мой странный двойник вовсю скалится на мониторе. - Что я только что выписался и все показатели в норме. Сказали: примите двойную дозу седативного и ложитесь спать. А завтра приходите на прием - посмотрим.
Я опускаю взгляд на свои руки. Кровь на манжетах теперь кажется мне горячей и жжёт через тонкую ткань рубашки.
- Они вызвали мне такси, - говорю я. - Оплатили за счёт моей медицинской страховки. Какая щедрость, правда? Я ехал и все смотрел в затылок водителю. Вдруг мне и его прикажут убить? Но им была нужна только моя семья.
- Значит, — вкрадчиво уточняет ведущий, — вы вернулись домой, зная, что может произойти?
"Конечно, я знал!" - хочется мне закричать. Но, облизнув губы, отвечаю:
— Я надеялся, что успею уснуть раньше, чем они проснутся во мне. Но когда я открыл дверь, дома было слишком тихо. И эта тишина была страшнее любого крика. Она требовала... завершения.
Теперь ведущий нависает надо мной и разве что не мурлычет, как довольный кот.
- И вы? - ведущий подается еще ближе, и я чувствую запах его дорогого парфюма, смешанный с тошнотворным запахом железа. — Вы вошли в спальню? Что было в ваших руках?
- Я не включал свет, — мой голос становится сухим шелестом, - чтобы небо не подсматривало. Чтобы провода не видели, что я делаю. Я прошел на кухню. Там, в ящике, лежал старый тяжелый нож для мяса. Я взял его и...
Ведущий замирает. В студии воцаряется такая тишина, что я слышу гудение ламп над головой. Или это снова гудят те самые провода?
- Они спали. Лина, моя жена... И Соня.
"Боже, что я несу? Какая Соня? Это же..."
Но ведущий не заметил моей оговорки. Или сделал вид, что не заметил.
- И что вы сделали? - спрашивает он хищно.
Я опускаю голову.
- Я спас их...
- Убили?
- Да, убил.
Тишина в студии взрывается взволнованным шепотом. Зрители - все, как один - шепчут: "Убийца. Убийца".
Я уже не выдерживаю - размазываю кровь и слезы по лицу. И мой двойник на мониторе яростно трёт глаза.
- А потом?
Давлюсь слезами, не в силах произнести ни слова.
- Вы покончили с собой? Выпили уксусную кислоту? Почему вы предпочли такую мучительную смерть, Аксель?
Отчаянно мотаю головой, и мир - снаружи и внутри меня – разлетается хрустальными осколками.
Я ощущаю скользкую бутылку в руках, а потом в глотку мне льется кислота. Сжигает рот, горло, голосовые связки, пищевод, огнем горит в желудке. Я кашляю кровью, корчусь в агонии.
- Стоп! Техническая пауза! - гремит в динамиках голос режиссера, и красные огоньки камер гаснут.
Меркнет теплый свет софитов, сменяясь резким техническим освещением. Зрители, а на самом деле проплаченные статисты, зевают и лезут в карманы за телефонами. А ко мне подскакивает ассистент с планшетом в руке.
- Корда, что б тебя! Что ты лагаешь? Тебе задали вопрос или кому?
Его фальцет бьёт наотмашь, как пощёчина. Я вздрагиваю, хватаясь за горло. Оно целое. Кожа сухая, никакой крови, никакой жгучей химии. Но фантомная боль пульсирует в пищеводе, заставляя судорожно глотать воздух, который кажется слишком пресным после острой уксусной вони.
- Я не лагаю, - бормочу я. - Мне надо помыть руки.
- Что? - ассистент раздражённо закатывает глаза и тычет пальцем в планшет. - Твои заминки стоят нам эфирного времени. У нас контракт с рекламодателями, Корда! Зритель хочет видеть, как ты корчишься, а не как ты «зависаешь» с открытым ртом. Давай, соберись. У нас еще сцена с «раскаянием» в финале.
Ведущий пьет воду через трубочку, чтобы не испортить грим. На таймере - пятнадцать минут до окончания съёмки. Но эти четверть часа я не выдержу. Не выдержу!
- Отпустите меня! - кричу в отчаянии. - Я больше не могу! Замените меня ботом, голограммой, чем угодно! Я в резонансе! Я сойду с ума - прямо сейчас!
Ассистент кривится.
- Это не я решаю.
Неожиданно за меня вступается ведущий.
- Правда, Хайко, давай заменим его нейронкой? Видишь, человеку плохо. Он всего лишь артист.
- Он не артист, - огрызается ассистент, - он железо, в которое закачали софт.
- Все по местам, - гремит откуда-то сверху приказ режиссера. - Продолжаем съемку! Три, два, один...
Вспыхивают красные глаза камер, и в студии меняется свет.
Я истерически рыдаю, вцепившись в край стола...
Накануне утром я проснулся в лёгкой тревоге. Не знаю, откуда взялось это ощущение. День начинался безоблачно. В большом мансардном окне сияло весеннее небо, а сквозь тонкую щель в спальню затекал свежий воздух, запах распаханных клумб и вчерашнего дождя. Анна рядом со мной сонно дышала, ее светлые волосы разметались по подушке, яркие от солнца.
Я потянулся и погладил ее плечо, с которого соскользнула бретелька ночной рубашки.
- Яничек? - она открыла глаза сразу - как будто включился свет, и тут же зажмурилась, часто заморгала. - Дай поспать ещё две минутки? Хочу досмотреть сон.
Я засмеялся.
- Ладно, соня. Досматривай. Потом расскажешь.
Обожаю, когда Анна пересказывает свои сны. Они у нее всегда такие воздушно-сказочные... Не то что у меня. Мне, по правде говоря, вообще, ничего не снится. Или какая-нибудь ерунда, такая, что и забыть не жалко.
Но Анна распахнула глаза, окончательно проснувшись.
- Ох, Яничек, мы же сегодня Соне парк обещали!
- Ну да, - зевнул я. - Помню. А что, ты что-то другое собиралась делать?
Анна села на кровати, поправляя волосы. Бретелька с ее плеча упала. И не только бретелька...
- К парикмахеру думала заглянуть. Да ну его! Парк так парк! Устроим себе маленький праздник!
Я улыбнулся и приобнял ее - шутливо, а может, и нет.
И в этот момент зазвонил мой телефон.
Отстранившись от жены, я взял с прикроватной тумбочки смартфон
