что придет потом.
Нейросети гудят, как соты.
И не спрятаться под зонтом
Из любви твоей и заботы.
Замерзает в зрачках вода,
Сумрак шалью упал на плечи.
Вьются черные провода,
Оплетая больную вечность.
Этот жест сохрани во сне,
Как к губам прижимаю палец.
Может, сыщемся по весне,
Может, канем под лед и... в память.
Я вглядывался в строчки — они были мои и не мои. Похожие на мой солнечный баритон, еще живой, но уже пропущенный через фильтры Лираала. Нейросеть «Муза» начала взламывать меня изнутри, подстраивая под свой ритм, заворачивая мои чувства в красивую обертку. Так, как и хотел Вебер.
Я устало закрыл глаза, отдавшись набегавшему на меня потоку, и подумал: ну что ж. То, что не сумел сделать Лираал, довершит эта чудесная писательская нейросеть. Она уничтожит меня окончательно.
Не знаю, сколько времени прошло. В бокс вернулся санитар. Кстати, как я узнал потом, звали его Пауль. Он снял с моей головы наушники и окинул беглым взглядом текст в блокноте.
— Штерн, вы глуховаты? — бросил он раздраженно. — Или плохо понимаете устную речь? Я же сказал: вводить с клавиатуры. Будете саботировать указания — отберу блокнот.
«Простите», — извинился я.
— Ладно. Пауза — сорок минут. Можете покинуть бокс. В конце коридора — удобства: туалет, душ, кухня, где можно приготовить себе чай. Ровно в одиннадцать — отбой. Без пяти минут вы должны вернуться в бокс, привести кресло в полугоризонтальное положение, надеть наушники и лечь. Все понятно?
«Два вопроса», — написал я поспешно.
— Валяйте.
«Меня отпустят?»
— В смысле?
«Когда закончу книгу?»
— Вероятно, да. Понятия не имею, Штерн. Я не читал ваш контракт.
«Из Музы кто-нибудь выходит живым?»
Его брови изумленно поползли вверх.
— Я не видел, чтобы кого-то здесь убивали. Это шутка? Вы, вроде, не в юмористический жанр заявлены.
Я пожал плечами. Да хоть бы и в юмористический.
«Последний вопрос». — Мне пришлось удержать Пауля за край халата. — «Где мои вещи?»
Я вспотел и хотел переодеться после душа.
— Вам отдадут их после небольшой проверки, — бросил он и ушел.
Проверка! — вздохнул я. — Да что там проверять? Может, вы еще мою голову и сердце проверите? Вдруг там еще завалялось что-то человеческое?
Зря я так шутил, потому что именно это они и сделали.
Ровно без пяти одиннадцать я лег в кресло, нацепил ненавистные наушники и постарался расслабиться. Едва я успел подумать: «Хорошо, хотя бы спать разрешают», — как из динамиков раздался высокий, свистящий звук, а из подлокотника выскочил инъектор и ужалил меня в сгиб локтя. Странный холод растекся по крови, перед внутренним взором мигнуло лицо Марты, распадаясь на пиксели, и я провалился... в прошлое.
Я, ни жив ни мертв от ужаса, стоял в кабинете Клауса Шмитта, и дюжий санитар заламывал мне руки за спину, а другой запихивал в глотку ларингоскоп. Я хрипел и задыхался. Потом меня тащили по коридору, запихивали в кресло, я бился в нем, как рыба в сети, немой и почти парализованный, извивался и плакал, но не мог даже поднять руку к голове или дотянуться до клавиатуры... А потом на экране передо мной возник промпт, и я... нет, не запел.
Я каким-то чудом вырвал свои бессильные руки из химического онемения и сорвал с головы наушники.
Я рванул их прочь — с мясом, с кожей, со всем, что там есть, — только бы прекратить этот кошмар. Будь целы мои голосовые связки, я бы разбудил своим криком весь технический блок.
Сознание вернулось, как удар под дых. Белые стены бокса дрожали и расплывались в приглушенном ночном свете. Я сидел в кресле — но уже не в лирааловском, — а на мониторе горела надпись:
[SYSTEM_LOG: ERROR_CODE_404]
ВНИМАНИЕ: НАРУШЕН КАНАЛ СИНХРОНИЗАЦИИ (СУБЪЕКТ A-402)
СТАТУС: ПРИНУДИТЕЛЬНЫЙ ВЫХОД ИЗ ФАЗЫ REM-ИНДЕКСАЦИИ
Я смотрел на эти строки и никак не мог заставить себя вздохнуть глубже.
Так это был не сон? Пока я спал, беспомощный, под воздействием химического препарата, они вскрывали мою память?
Дверь открылась, и вошел молодой техник в серой форме. Не санитар Пауль, а худой, заспанный парень с прозрачным планшетом в руке. Он кинул быстрый взгляд сначала на экран, потом на валяющиеся у кресла наушники.
— Господин Штерн, — сказал он негромко. — У вас прервалась рабочая фаза.
«Зачем?» — вывел я единственное слово в блокноте.
— Ночная сессия нужна для распаковки эмоционально значимых эпизодов, — пояснил техник. — Днем вам будет легче с ними работать.
«Я должен повторно пройти через все пытки?»
— Вы пишете драму, — ответил он спокойно, почти вежливо. — Поэтому система выбрала эпизод с тяжелым травматическим потенциалом.
«Что?»
Я никак не мог прийти в себя. Меня била крупная дрожь.
— У вас произошел моторный срыв. Такое иногда случается у юнитов с болезненным прошлым опытом. Если ваши воспоминания вызывают настолько сильный дистресс, мы можем предложить мягкую фиксацию кистей на время ночной сессии, — добавил он. — Это поможет избежать повторного срыва процедуры.
Я уставился на него.
Потом написал:
«Привязать меня к креслу?»
— Только руки, — уточнил техник все тем же ровным тоном. — И только на время ночного сна. Разумеется, с вашего согласия. Насилие — не наш метод.
«А если я не соглашусь?»
Он вздохнул и покачал головой, глядя на меня почти с сочувствием.
— Господин Штерн, чтобы не было недопонимания... Я хочу пояснить. Вы, безусловно, человек. И никто не собирается лишать вас человеческого достоинства. Но сейчас вы находитесь внутри машины. А машинный юнит не задает вопросов. Он подчиняется указаниям. Вы же хотите поскорее закончить книгу и отправиться домой, к жене? А не зависать здесь годами?
Я кивнул и, опять пододвинув к себе блокнот, написал:
«Ясно».
— Вы же пели в LIRAAL, если я не ошибаюсь? Неужели вас там ничему не научили?
«Ну, хватит уже», — простонал я про себя, а на бумаге почти спокойно вывел:
«Научили. Фиксируйте».
Я бесстрастно наблюдал, как он пристегивает мои запястья ремнями к подлокотникам кресла. И снова устало закрыл глаза.
Спокойной ночи, Алекс.
Вот так, дорогие. Что вам еще рассказать? Меня, конечно, не обманули. Здесь не Лираал. Здесь...
[Фрагмент отредактирован]
Простите, это местная цензура. Но я, собственно, ничего плохого не хотел написать. Просто...
[Фрагмент отредактирован]
Ой. Ладно, попробую мое «тихое слово», стихи они, вроде, не режут.
Я считывал небо
По крохотным заусенцам,
По легким штрихам
И по стрелкам чужих часов.
А что-то внутри —
В груди, в подсознании, в сердце —
Чирикало птицей:
Очнись, это только сон.
Я встроен в систему
Ячейкою, алгоритмом,
Мне в мозг электричеством
Бьет цифровая жуть.
Ни встать, ни заплакать,
И ни прочитать молитву.
Пишу и не знаю,
Когда разрешат вздохнуть.
Я бьюсь, как рыбешка,
В своем сетевом бессилии.
В меня закачали
Уже не один словарь.
На лоб — электроды.
Но только не объяснили,
Что вровень с творцами
И близко не встанет тварь.
Как кот по карнизу,
Крадусь в полусне по краю,
И боль растечется
По клавишам, как вода.
Пишу до рассвета
И знаю, конечно, знаю:
Мой голос сорвется
Теперь уже навсегда.
Вы поняли, да? Здесь не так уж и плохо. И стены мягкие, и тюремщики вежливые. А главное, моя история подошла к концу, и я могу уйти в любой момент... Наверное.
Ладно, дорогие, не прощаюсь...
Генерация завершена. Оцените качество исполнения: ★★★★☆
