последнее путешествие.
Оформив все документы и занеся вещи Марты в палату, мы спустились в больничный сад. Вокруг расплескалась весенняя зелень. На газонах, не стриженных, наверное, с прошлой осени, цвели нарциссы, крокусы и ещё какие-то маленькие жёлтые цветочки, названия которых я не знал. Я расстелил свою куртку на мокрой скамейке под старым каштаном и бережно усадил любимую. Последний раз я сжимал в объятиях свою певчую птичку...
Но оставалось ещё самое сложное.
«Марта, - написал я, достав из кармана влажный блокнот. Стержень, как на грех, продавливал бумагу. Прости, я не смогу тебя навещать. Я должен отработать эти деньги».
Ее лицо, и без того исхудавшее, ещё больше заострилось.
«Как?» - вывела она с усилием и вопросительно посмотрела мне в глаза.
И черт меня дёрнул за язык. Вернее, за руку.
«Я, кажется, продал душу дьяволу», - написал я.
В зрачках Марты плеснулся такой первобытный ужас, что я тотчас поправился.
«Шутка!!!»
«Алекс, так не шутят, - медленно полз по бумаге грифель ее карандаша. - Пожалуйста, скажи мне правду».
«Получил аванс. За интервью».
«Ты что-то скрываешь».
Мне не хотелось говорить про книгу, хотя про писательскую нейросеть Марта, конечно, не знала. Не будь она такой слабой, она бы вытянула из меня правду. Но сил у нее уже не оставалось, как и у меня - времени. Я должен был отправляться на съедение «Музе».
Не хватало ещё, чтобы мне впаяли штраф за опоздание.
«Марта, я дурак, - накорябал я в отчаянии, едва не прорвав влажную бумагу насквозь. - И шутки у меня дурацкие».
Она печально покачала головой, и это было последнее, что мы сказали друг другу. Я стиснул ее руку, Марта погладила меня по щеке. И я ушел, не оглядываясь.
Я направлялся к автобусной остановке, под ритм шагов нашептывая самому себе свое «тихое слово». Я прощался: с Мартой, с весной, со всем, что мне было дорого.
Отпускаю с ладони
В холодное небо весны
Ослабевшую птицу
С отметиной алой на шее.
Акварельны закаты,
Жестоки, болезненны сны,
Как вода подо льдом,
Всё чернее, мучительней, злее.
Несмолкающей музыкой
Льётся оттаявший свет
А нарциссы в саду
Точно солнца заснеженным полднем
Лепестков облетевших
Жемчужный, мерцающий снег
Мне на горло ложится
Бинтом - но бинтует осколки.
Как же можно, скажи,
Потерять даже больше, чем жизнь?
А вот так... Захлебнусь
Мокрым ветром, ошмётками связок.
Я карабкаюсь вверх
Но опять получается - вниз
Что я сделал не так?
Нет, молчите... Не надо подсказок.
Прежде, чем отправиться в технический блок, я заскочил ненадолго в нашу с Мартой каморку. Чуть не сказал: бывшую. Хотя так оно, по сути, и есть. Отправил короткое сообщение Фоглеру, мол, уезжаю надолго, на работе больше не появлюсь. Этот человек был добр ко мне и исчезнуть без предупреждения мне казалось неправильным. Механически кинул в сумку пару смен белья, запасной блокнот и бритву, гадая, смогу ли я там, вообще, бриться самостоятельно. В Лираале не мог. Ещё раз окинул взглядом нашу спальню - без Марты она выглядела не просто опустевшей, а мертвой. Сел за стол и вырвал из блокнота чистый лист. Да, я солгал своей любимой в больничном саду. Ей предстоит тяжёлое лечение, и тревога за меня навредит, а не поможет.
Но если я не вернусь, Марта имеет право знать, что со мной случилось.
«Марта, если ты читаешь это, значит, я уже не смогу обнять тебя сегодня. Возможно, не смогу уже никогда. Деньги на твое лечение - это не аванс за интервью. Это цена моей подписи под контрактом с «Логосом». Я вернулся в нейросеть, Марта. По собственной воле. Чтобы ты могла дышать, я снова становлюсь номером, а не человеком...»
Я сложил листок вчетверо и оставил его на столе – крошечный белый квадратик на грубой серой поверхности. Потом подхватил сумку с вещами и вышел. Легкие весенние сумерки уже сгущались, и город вокруг меня менялся, терял краски, превращаясь в набросок углем.
Помню, в голове роились какие-то неважные мысли. Даже не о Марте — вспоминать о ней было больно. И не о том, что мне предстоит через каких-нибудь сорок минут: это пугало. Я просто шел, смотрел на дома и на редких прохожих, дышал удушливым воздухом промзоны, стараясь удержать это ощущение жизни вокруг. Я слишком много передумал за эти последние дни и от усталости немного отупел. Хотелось пить, и я жалел, что не заварил себе напоследок чаю. В общем, такая ерунда.
Автобус высадил меня посреди чистого поля. Сколько хватало взгляда – ни следа жилья вокруг, только в стороне от шоссе, на пустыре высился огромный, подсвеченный изнутри, ледяной кристалл. Он тихо, утробно гудел, словно от избытка электричества.
В блоке не было ни охраны на входе, ни приемной с улыбчивой секретаршей. Я сунул в прорезь переговорного устройства свое удостоверение личности, и металлическая дверь распахнулась, чтобы через пару секунд захлопнуться за моей спиной. Шагнув через порог, я очутился в чем-то среднем между больницей и техническим зданием.
Длинный коридор, одинаковые двери по сторонам, и все тот же едва слышный цифровой гул, от которого пол, казалось, вибрировал под ногами.
Я стоял, озираясь, пока ко мне навстречу не вышла женщина в синем халате и с волосами, уложенными в старомодный пучок. Она чем-то напомнила мне Вебера – та же безупречная осанка и холодные глаза, но без его притворной мягкости.
- Александр Штерн? – спросила она. – Я Эмма Вебер. Пойдемте.
Жена шефа, значит. Ну, что ж...
Она привела меня в кабинет, где на столе из белого пластика уже лежал готовый шприц-пистолет.
Почти сразу же за нами зашли две молодые санитарки и парень, комплекцией почти как у Дерека, то есть, в плечах – шкаф шкафом и выше меня, наверное, на две головы. Они остановились поодаль, глядя на меня.
- Объясняю правила поведения в «Музе», - сказала фрау Вебер. – Вам запрещается покидать технический блок до окончания контракта. Это связано с апгрейдом. Он нарушает пространственную ориентацию, и если вы в таком состоянии попадете под машину, у нас будут неприятности. Понятно?
«Начинается», - подумал я и кивнул.
- Тем, у кого контракты бессрочные, мы даем небольшой отпуск раз в году. Но к вам это не относится. Дальше... Мобильные телефоны на территории блока запрещены. У нас чувствительная аппаратура. Положите ваш смартфон на стол, господин Штерн.
Дрожащей рукой я извлек из кармана гаджет и отдал ей. Потом торопливо написал в блокноте:
«У меня жена в больнице. Как с ней связаться?»
- Мы сообщим, если будут новости от вашей жены. Так... Дальше. В 23:00 у нас отбой. До этого времени вам следует перевести кресло в горизонтальное положение и ждать сигнала. Пока все. Пройдите в ваш бокс на калибровку.
Меня все сильнее била нервная дрожь, но я держался изо всех сил.
Одна из санитарок приложила холодный раструб инъектора к моей шее. Боли я почти не ощутил, только услышал короткое шипение. И почти сразу же закружилась голова. Кабинет и лица людей слегка поплыли. Пожалуй, не так сильно, как в первый раз, и все же ощутимо.
«Это не Лираал», – убеждал я себя. Но все во мне кричало: «Это Лираал».
Все повторялось, как в кошмарном сне, когда уже знаешь, что будет потом, — ты видел это много раз, — но сделать ничего не можешь. Меня отвели в бокс, чуть более просторный и светлый. В нем даже ощущалось какое-то подобие домашнего уюта, хоть и грубоватого. Маленький шкафчик для личных вещей. Букетик искусственных цветов на тумбочке. Зеркало... Наверное, это была попытка хоть как-то смягчить шок.
Но кресло, в которое меня усадили, было так похоже на кресло лирала, и монитор с мигающим курсором, и клавиатура...
Я стиснул зубы и приказал себе не дергаться. Глупо сопротивляться — я пошел на это добровольно, с открытыми глазами. Я давно уже не тот наивный, обманутый мальчик, вступивший в такой же бокс, кажется, целую вечность назад. Но когда мне на голову стали надевать наушники, я все-таки не выдержал и сорвался в истерику.
Я бился в их руках, и две девочки-санитарки никак не могли со мной справиться, пока наблюдавший за этим парень-шкаф не рявкнул:
— Сидеть! Руки перед собой! Не двигаться!
Я замер, как будто парализованный его приказом.
Да, я на самом деле подумал, что меня парализовало, что это слегка отложенное действие химического апгрейда. Но ужас в моих глазах никого не смутил.
Санитар с улыбкой повернулся к девчонкам.
— Вот так с ним надо. Надевайте.
— А что это он? — удивилась девчушка, слегка похожая на Марту в юности, только с фиолетовыми косичками. Глупая молодежная мода.
— Старая прошивка, — усмехнулся санитар. И обратился ко мне: — Наушники не снимать, пока не закончится калибровка. С кресла не вставать. Печатать на клавиатуре можно и нужно. Во время калибровки у вас может возникнуть в голове какой-то художественный образ, мысль, фраза. Не сдерживайтесь — пишите. Это нужно для обратной связи. И не сидите, как будто проглотили аршин. Отмерзните, Штерн. Все в порядке.
Посмеиваясь, эти трое покинули бокс. А я обнаружил, что могу двигать руками. Все-таки не апгрейд. Я не обездвижен. Поискал глазами коробку с бумажными салфетками — и не нашел.
Писатели не плачут?
Успокойся, Алекс, сказал я себе. Это кричит в тебе старая боль — двадцать лет неподвижности, немоты и мучений. Это твои порванные связки кровят памятью. Но, может быть, на этот раз тебя не обманут? Ты напишешь книгу и выйдешь на свободу. Это просто работа, пусть и в заключении. Но месяц-другой можно потерпеть. В конце концов, эту историю следовало рассказать. Я делаю это ради Марты — но и ради себя тоже.
Так изворачивался разум, но тело помнило пытку. Я вытирал слезы тыльной стороной ладони, размазывая их по лицу, а потом на экран передо мной выскочило системное сообщение:
[SYSTEM_LOG: MUSE_INTERFACE_V.4.2]
СТАТУС: ИНИЦИАЛИЗАЦИЯ ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ (ID: A-402)
РЕЖИМ: ГЛУБОКАЯ КАЛИБРОВКА (60:00)
ИНСТРУКЦИЯ:
Не сопротивляйтесь потоку. Система адаптирует лексические модули под ваши синаптические паттерны.
ПРОТОКОЛ «ЛИТЕРАТУРНАЯ МАТРИЦА»
Синхронизация с ритмикой классического нуара... [94%]
СУБЪЕКТУ:
Просто печатайте. Мы сделаем вашу боль красивой.
Началась калибровка, и в мою усталую голову хлынула всякая литературщина.
Это было похоже на наводнение. В мой мозг, привыкший к сухому счету мешков и короткой переписке в блокноте, ворвался океан чужих, отшлифованных слов.
Я видел карты смыслов, где слово «боль» ветвилось сотнями синонимов — от «саднящей зазубрины» до «всепоглощающей бездны». Вспышками проносились ритмические сетки ямбов и хореев, навязывая моим мыслям чужой, чеканный такт.
Мне в висок ввинчивались цитаты, которых я никогда не встречал, но теперь они казались моими собственными: «Смерть — это тишина, в которой слышен только пульс...»
Система вычищала мой убогий язык, как ржавчину, подменяя неуклюжие слова глянцевой, дорогой прозой.
Я положил дрожащие пальцы на клавиатуру и хотел написать просто: «Мне страшно». Но в голове уже стучало другое: «Ледяное дыхание неизбежности коснулось моего сердца...»
Оттолкнув от себя клавиатуру, я потянулся к блокноту, чтобы в последний раз, наверное, набросать в нем мое «тихое слово». Простое и понятное. Солнечный вечер. Прощание с Мартой в больничном саду.
Стынет вечер, рука в руке,
Как зазубрины — крыши, башни.
Тлеет зарево вдалеке,
Этот час — он совсем не страшный.
Страшно то,
