Пока я шел от автобусной остановки на работу, раннее утро купалось в золоте и серебре, растекаясь весенними блестками по плоским крышам. Но, спустившись на подземный этаж, я словно выпал из времени – окунулся в белый, тусклый свет трубчатых ламп. Мое убежище не менялось – и это было хорошо. Правда, за два года работы в адвокатской конторе «Ленц и партнеры» я почти полностью оцифровал архив, но Сара говорила, что поручений для меня много – хватит и на двадцать, и на тридцать лет. И в этом я ей верил, она, конечно, не уволила бы меня, даже если бы из всех дел осталось только перекладывание одной и той же бумажки с места на место. И я бы перекладывал, а куда деваться?
Как обычно по утрам, я вытянул со стеллажа первую попавшуюся папку и распотрошил ее на столе, собираясь по листу прогнать документы через сканер. И, как обычно в последнее время, я не успел позавтракать дома и с нетерпением ждал, когда Сара принесет мне чай и тосты. Мне рад был ее видеть. Улыбнуться, вдохнуть сладковатый запах ее духов, ощутить мягкие ладони на своих плечах. Я так изголодался по ласке за последние два десятилетия, что теперь впитывал ее, как цветок – солнечный свет. Написать «Привет!» в своем неизменном блокнотике. Одно теплое, солнечное слово, и вот уже день искрится радугой. Рядом с Сарой я отдыхал душой.
Конечно, я давно попросил прощения за учиненный в ее квартире погром. Объяснил сбивчиво и туманно – нервный срыв, не сдержался, психика расшатана. Прости, прости, прости, такое больше не повторится, буду держать себя в руках. Она приняла мои извинения, и постыдный – для меня – эпизод хоть и остался между нами, как соринка в глазу, не сказать, что сильно мешал. Мы сблизились. Она опекала, заботилась и, наверное, любила. А может, просто прислонялась, как усталая путница к дереву. И я к ней прислонялся – не то чтобы любил, но хотелось чувствовать себя живым.
Звук открываемой пневматической двери прервал мои мысли. Вошла Сара с подносом и, поставив его передо мной на край стола, приобняла меня за плечи. Легонько коснулась губами макушки, обдав теплым шепотом.
- Доброе утро, дорогой! Как настроение?
Я улыбнулся и поднял большой палец кверху, прекрасно, мол, и уже потянулся за блокнотом – написать ей что-нибудь хорошее, как раздался мелодичный звонок внутренней аудиосвязи и смущенный голос секретарши произнес:
- Извините, фрау Ленц, тут какая-то слепая дама спрашивает господина Штерна. Говорит, это личное. Настаивает, что уйдет только после разговора с господином Штерном.
- Что? – удивилась Сара. – Слепая?
- Да, с собакой поводырем. Впустить ее? Собаку тоже?
Мы переглянулись и оба одновременно пожали плечами.
- Проводите ее вниз. Не дай Бог, навернется на лестнице. Да, и собаку тоже впустите.
Сара уже повернулась, чтобы уйти – не то чтобы она была совсем нелюбопытной, но если разговор не предназначен для чужих ушей, значит, не предназначен – но я поймал ее за рукав и торопливо начеркал в блокноте:
«Как я буду с ней говорить? Она слепая. Я немой. Я-то ее услышу, но она же мои каракули не увидит».
- Да, действительно, - согласилась Сара. – Хорошо, я побуду переводчиком.
Если бы я только знал, кто эта женщина и с чем она заявилась, я бы, конечно, отослал мою благодетельницу, да и сам бы куда-нибудь сбежал – хотя бы в туалет, и заперся в кабинке до конца рабочего дня. Но моя интуиция с утра спала, да и сам я так вымотался за последний месяц, что тоже дремал на ходу. В голове было оглушительно пусто. Никаких прозрений или догадок. Никакой тревоги.
По кафельному полу подвального этажа процокали коготки и хрипловатый голос скомандовал:
- Бони, рядом! Стоять! – и, видимо, к секретарше. – Куда дальше?
- Вот сюда, пожалуйста.
Первой появилась собака – золотистый ретривер, большой и спокойный, на шлейке с жесткой дугой. Она шла сосредоточенно, низко опустив голову, и белый свет подвальных ламп мягко переливался на ее рыжеватой шерсти. Следом, держась за дугу, в комнату вступила женщина в черных очках, с чуть растрепанными седыми волосами, хоть и, судя по виду – не старая, и с выражением странной решимости на лице. На поясе у нее висела короткая красно-белая трость – запасные «глаза», на случай, если живые, собачьи, подведут.
Вошедшая следом секретарша быстро подвинула гостье стул, и та села, коротко скомандовав:
- Лежать, Бони!
Пес тут же стек к ее ногам, сжался и подвернул хвост, почти превратившись в коврик. Единственное, что выдавало его присутствие – это тихий стук когтя по кафелю, когда он поудобнее устраивал голову на хозяйской туфле.
- Мы одни? – спросила женщина вместо приветствия.
- Эрика, оставьте нас, - попросила Сара секретаршу. – Да, одни, я и Александр Штерн. Я буду переводчиком, Александр не может говорить. Общается при помощи блокнота.
Я слегка вздохнул, и женщина тут же повернулась ко мне.
- Немой, значит? А я – слепая! Мне в «Визионе» выжгли кору головного мозга. Электростимуляция 24/7. Знакомо?
Я понятия не имел, что такое «Визион», но напрягся.
- «Визион» - та же дрянь, только для глаз. Родня твоему «Нейросаду».
Она чуть подалась вперёд.
- Тому самому, что разодрал тебе горло, лирал.
Если я не спрятался в этот момент под стол, то только потому, что все мое тело парализовало от ужаса. Я как будто снова оказался в том пыточном боксе, обездвиженный и лишенный дара речи, способный разве что пошевелить пальцами.
Дрожащей рукой я вывел в блокноте.
«Уходите! Сара, пусть она уйдет».
- Александр не хочет с вами разговаривать, - нерешительно сказала Сара, перебегая глазами с моего лица на лицо незванной гостьи.
- Лирал, погоди! – в отчаянии закричала слепая. – Я Кора. Кора Хоффман! Я рисовала свет, а теперь не вижу его даже во сне. Я была талантливой, молодой, красивой, но меня убили. Они сожгли мне затылок – сказали, побочка. И мир погас. Выжгли мне мозг, талант, будущее! Как и тебе! Я долго тебя искала, Штерн. Не чтобы пожалеть. А чтобы ты, наконец, перестал прятаться.
«Сара, умоляю! Это сумасшедшая! Вызови охрану!»
- Александр говорит, - голос Сары звучал растерянно, - что не понимает, о чем вы. Что вы ошиблись адресом.
Кора резко подалась вперед, почти коснувшись краем трости стола. Я отпрянул.
- Ошиблась? – она зло, лающе рассмеялась, и Бони под ее ногами вскинул голову, коротко рыкнув. – Я слышу, как скрипит твой карандаш, Штерн. Ты пишешь, что я безумна? Умоляешь свою хозяйку выставить меня вон?
Я затряс головой, хотя увидеть мой жест отчаяния она, конечно, не могла.
- Я не уйду, лирал, - прошипела она. - Хватит трястись. Думаешь, если не называть это по имени, оно исчезнет?
Она ткнула тростью в пол.
- Я слепая, Штерн. А ты всё ещё делаешь вид, что ничего не видел.
Сара встала, чуть не опрокинув стул, и с размаху хлопнула ладонью по кнопке внутренней связи.
- Все, хватит! Уходите. Вы не имеете права на него давить. Убирайтесь, или вас выведут отсюда. Эрика, проводите, пожалуйста, госпожу Хоффман к выходу.
Я не видел, как она уходила или как ее вывели, потому что после этих слов сидел, крепко зажмурившись и вцепившись в свой несчастный блокнот как в спасательный круг.
Когда я, наконец, открыл глаза, Сара стояла посреди комнаты и смотрела на меня, скрестив руки на груди.
- Алекс, что это было? – спросила она тихо. – О чем говорила эта женщина? Кто такой «лирал»?
Я помотал головой, помахал ладонью перед своим лицом, написал в блокноте: «Она сумасшедшая», сам понимая, что это уже бесполезно. Моя «тюремная» легенда рассыпалась, как карточный домик.
- Алекс, пожалуйста, не ври. Ты же полумертв от страха. Сумасшедших так не пугаются. Так боятся правды.
Я вздохнул, не в силах больше отпираться, и написал, перевернув лист на новую, чистую страницу:
«Ты права. Я солгал».
Сара подошла совсем близко и снова положила ладони мне на плечи, не то успокаивая, не то удерживая на месте, чтобы не убежал. Но я и не собирался, на мою спину давила совсем другая тяжесть. Такая, что и не разогнуться.
Я кивнул.
«Хорошо. Но это долгая история. Дай мне время, и я все
Начало:
"Как я стал нейросетью":
"LIRAAL: бесконечная песня"
"А голос сломался"
