Современная действительность, множеством факторов обусловившая изменение человеческого сознания, взглядов на мир и человека в нём, сформировала и нового читателя. В массовой читательской аудитории популярны и востребованы жанры триллера, криминального детектива, фэнтези, женского романа, мистического романа и пр. Жив интерес к антиутопии, к фантастике. И как-то всё больше отступают на дальний план философский роман, интеллектуальный роман в их традиционном классическом оформлении.
Однако писатель, о котором мне хочется вспомнить, вряд ли может быть причислен к ряду традиционалистов-художников, хотя именно для его творчества характерны жанры философского и интеллектуального романа, о которых я сейчас сказала, жанры нравственно-философской повести и исторического романа. Поднимая традиционные для названных жанров проблемы, он искал способы обновления жанровых форм, и результатом этих творческих исканий стали его повести и романы, основанные на усложнённой композиции, сочетании разных временнЫх пластов, метафорических образах, – на приёмах, формирующих глубокий подтекст, побуждающий читателя к размышлениям о жизни и человеке, о связи времён, о настоящем и будущем.
Я говорю о Юрии Трифонове. Один из моих любимейших писателей, автор, как представляется, очень близкий Чехову, но с совершенно иной палитрой художественных средств, Юрий Валентинович Трифонов (28 августа 1925 — 28 марта 1981) был крупнейшей фигурой литературного процесса 1960-х – 1970-х гг. в СССР. Литературная критика тех лет называла его создателем «городской прозы». Формальные поводы для этого были: он писал о жителях города, зачастую – столицы; не привлекал читательского внимания к насущным и вечным проблемам, освещаемым так называемыми «деревенщиками» (авторами «деревенской» прозы) в литературе. Но поводы эти поистине только формальны. Потому что всегдашним объектом писательского внимания Трифонова был человек – просто человек, независимо от его статуса, присваиваемого, в частности, местом проживания. Писателя интересовали процессы, происходящие в человеческой душе в разные временные эпохи – в связи со сменой эпох и в связи с изменением взглядов самого человека на жизнь, на себя, на границы дозволенного совестью, на возможности и способности познания и преобразования действительности. Его перу принадлежат рассказы, повести и романы о человеке и его самоопределении в жизни, в поколении, во времени.
Судьба отвела Юрию Трифонову недолгую жизнь: всего 55 с небольшим лет. Его писательское формирование как творческой индивидуальности пришлось на 60-е – 70-е годы ХХ века. И, несмотря на отведённые ему три десятилетия жизни в литературе, он оставил после себя глубокое по содержанию и оригинальное по форме творческое наследие.
Ещё в период «оттепели» повесть Трифонова «Студенты» и его роман «Утоление жажды» в ряду произведений других писателей поставили проблемы морально-психологического плана, и уже тогда проявилась тяга писателя к метафоричности изображения (образы пустыни и жажды в романе «Утоление жажды» с полным основанием могут быть рассмотрены как социально-исторические символы). Во многом эта тяга к метафоричности затем определила его стиль: все его тексты, при наличии в них событийных планов и событийных сюжетов, наполнены, как я уже говорила, философским подтекстом, уровни прочитывания которого разнообразны и глубоки.
Прозу Трифонова бывает мучительно читать. Не потому, что она трудна для восприятия, и уж совсем не потому, что неинтересна – нет и ещё раз нет. А потому, что больно за человека, за обнаруживающуюся неразрешимость обстоятельств, в которые он загнан внешней обстановкой и своими внутренними качествами и свойствами натуры. Что это – человеческая природа – мучить друг друга в рамках семьи, терроризировать несходством характеров и взаимных требований друг к другу, как это принято в семье Сергея Троицкого, московского историка, мать которого и жена Ольга взаимно изводят друг друга (и тем Сергея), хотя оба любят Сергея? После смерти Сергея от сердечного приступа Ольга Васильевна вновь перебирает в памяти страницы их бытия, и в сознании застревает боль необратимости: а ведь где-то есть другая жизнь… Многозначность этого образа, сформированная контекстом, очевидна. Другая жизнь – жизнь после жизни, куда ушёл Сергей… Другая жизнь – жизнь его как профессионала, историка, чьи интересы и искания были не близки Ольге Васильевне… Другая жизнь – жизнь и взгляды свекрови… Другая жизнь – представления самой Ольги Васильевны о счастье… Другая жизнь – иной вариант их семейной земной жизни, в которой все члены семьи могли бы найти общий язык, делая счастливыми себя и близких… И это только смыслы (далеко не все) одной речевой детали у Трифонова, обусловливающей многослойность восприятия и выявляющей философский подтекст! А его тексты насквозь пронизаны такими нитями. В той же «Другой жизни» – несчётное количество тем для читательских размышлений, тем, выплывающих из изображения автором сфер профессиональной жизни персонажа или его нравственно-философских исканий. Это та самая проза, в которой мыслям тесно от их обилия, от их глубины и сложности.
Литературная критика советских времён пасовала перед феноменом прозы Юрия Трифонова. Здесь ведь не изображалась «борьба советского человека за…» (мало ли за что, требуемое от советского писателя). Здесь не фигурировали персонажи положительные или отрицательные с официозной точки зрения. Здесь жили обычной, повседневной жизнью обычные люди… И к прозе Трифонова прочно приклеился ярлык «прозы о быте». Писатель сопротивлялся такому восприятию: «Никакой бытовой литературы не существует... Я пишу о смерти, пишу о распаде семьи, пишу о любви, о борьбе человека со смертельным горем... а мне говорят, что всё это – о быте!.. Бесконечно раздутое понятие «быт» – удобный мешок, куда можно бросать всё, что не нужно...».
Трифонов был соседом Владимира Тендрякова и Александра Твардовского по Красной Пахре, знал немецкого писателя Ральфа Шрёдера, участвовал в их совместных беседах об историческом прошлом и настоящем СССР, о русской и мировой литературе, о направлении её развития в ХХ веке. Как и Твардовского, его мучили проблемы реабилитации репрессированных родителей. Он сам испытал проблемы с доверием властей к нему, будучи выпускником Литературного института имени Горького, поскольку когда-то при поступлении не указал в анкете факт ареста отца. Как и Тендрякова, его интересовали страницы исторического прошлого народа – и революция, и гражданская война, и репрессии с их причинами и следствиями – и, как он ясно понимал, определившаяся этим тяжёлым и неоднозначным прошлым советская современность. Не будучи диссидентом, он тем не менее стремился к глубине постижения жизни и человека – и отнюдь не с классовых позиций в литературных произведениях, а, скорее, с нравственных, не в русле жёстких требований соцреализма, а с максимально возможным приближением к правде реальной окружающей жизни. И его герои погружены в пучину этой обыкновенной окружающей жизни – обстоятельств, связей, потребностей, взглядов, взаимодействий… Им обнаруживаются тысячи нитей, обусловливающих каждодневный человеческий выбор, с которым люди входят в каждый новый момент своего существования, опутываясь следующими нитями, также требующими самоопределения в ситуации… Этот процесс неминуем и неостановим – только лишь со смертью человека, с переходом его в другую жизнь постжизненного бытия, если оно есть…
Юрий Трифонов – не моралист и не сатирик. Человек и жизнь предстают в трифоновских текстах сложными и постоянно эволюционирующими явлениями. В процессе чтения они неизбежно соотносятся читателем с ним самим, соотносятся сочувственно, пока сигналом намечающегося расхождения читателя с героем не прозвучит какой-то поступок персонажа или его внутренняя реплика, обнаруживающие черту между ним и читательским «внутренним нравственным кодексом». Но в любом случае читателя и потом не оставляет сожаление о человеке, обусловливая внутреннюю тяжесть размышлений и проекций текстовых событий на свою жизнь, на себя, на собственное «я». Это нелёгкое чтение, но в любом случае – развивающее душу и внутреннее нравственное чувство.
Однако при всём при этом – это чтение, формирующее взгляд не только на современность, но и на историю, потому что в любом трифоновском тексте она присутствует. Либо напрямую: или прошлым его персонажей, или их профессией, или их интересами, или их раздумьями. Либо косвенно: посредством метафорического контекста, выводящего на первый план причинно-следственные связи и отношения.
[justify] Во второй половине 60-х годов Трифоновым на документальной основе была создана повесть «Отблеск костра». Это книга о его отце, Валентине Андреевиче Трифонове, который был революционером, председателем Военной коллегии Верховного суда СССР и был репрессирован и расстрелян в 1938 году (к слову сказать, его дело вёл тогда молодой лейтенант госбезопасности, впоследствии возглавивший эту службу, Виктор Абакумов). Валентин Трифонов был реабилитирован в 1955 году. Несмотря на то, что центральным мотивом повести «Отблеск костра» стал мотив реабилитации отца, в этой повести Юрий Трифонов впервые затронул тему, затем ставшую одной из главных в его творчестве: тему осмысления революции и её последствий для страны и народа. Осмысление это тоже стало не традиционным для литературы господствовавшего тогда в СССР «метода социалистического реализма». Так, в романе о народовольцах «Нетерпение», главными персонажами которого являются Андрей Желябов и Софья Перовская, вглядываясь в своих персонажей, писатель стремится понять мотивы, которые двигали ими, побуждая к террористической деятельности против имперских чиновников, и осмыслить следствия, которые имело их «нетерпение» поскорее покончить с социальной несправедливостью… Трифонов показывает, как революционеры превращаются в террористов, и осуждает это превращение. Народовольцы изображены писателем как идейные, бескорыстные люди, но их деятельность оценивается не с классовой, а с нравственной точки зрения, что было необычно для соцреалистической литературы. По словам Трифонова, он «хотел показать, что с помощью террора нельзя достичь истинных общественных
