Так определились и объект авторских наблюдений – история и современность в их связи, сознание человека, – и стиль писателя, тысячами незримых нитей связывающего в ткани текста историю с современностью и сочетающего в повествовании различные временнЫе пласты. Своеобразными итогами этих авторских наблюдений над человеком, историей и современностью в их неразрывной связи стали романы «Время и место» и «Исчезновение».
Но до упомянутых поздних романов к читателю пришёл цикл так называемых «Московских повестей» Трифонова. Об одной из них я уже упоминала: «Другая жизнь». Входят в цикл также повести «Долгое прощание» и «Предварительные итоги», но я хочу обратить внимание на две другие: «Обмен» и «Дом на набережной». Их «подтекстовая» тема – тема формирования человеческой души под воздействием эпохи, тема формирования последующей эпохи нравственным выбором людских масс современников.
В указанном ракурсе это – центральные темы одной из самых «страшных» повестей Юрия Трифонова – «Дом на набережной». Страшных – не в силу кровавости сюжетных событий (таковых там нет), Трифонов никогда не шёл тропой создания триллеров, – а в силу совершенно реалистичного изображения тех разрушительных процессов, которые происходят в душе и в сознании обыкновенного человека, когда приоритетной целью существования его становятся личное благополучие и карьеризм.
Начало исследованию этих процессов положено автором в повести «Обмен». Герой её, Виктор Дмитриев, – на первый взгляд, весьма симпатичный москвич, – живёт обычной жизнью современного горожанина, погружённого, как всегда у Трифонова, в бытовые и служебные ритмы и проблемы углубляющихся «рыночных отношений», всё глубже внедряющихся в жизнь советских людей. Как-то так получается, что, пообещав приятелю помочь с поисками более благоприятного места службы, он потом оставляет это место себе; занявшись проблемой квартирного обмена, чтобы облегчить участь больной матери, он в результате выгадывает обмен, более устраивающий его и его жену, а не его больную мать… И в конечном счёте слышит фразу матери: «Обмен, Витя, уже совершился»… Что на что обменяно Виктором Георгиевичем Дмитриевым, Виктором-«победителем», причём дважды победителем, судя по имени-отчеству, – судить читателю. И дело совсем не в том, что, долгое время быв громоотводом между кланами матери и жены, он принял в конце концов сторону жены, хотя важно и то, между какими кланами делался выбор: кланом интеллигентной «породы» Дмитриевых, где перетяжчику мебели в доме говорили «Вы», и кланом грубо-приземлённой натуры Лукьяновых (вспомним авторскую текстовую характеристику Лены: «такая миловидная женщина-бульдог с короткой стрижкой соломенного цвета и всегда приятно загорелым, слегка смуглым лицом. Она не отпускала до тех пор, пока желания – прямо у нее в зубах – не превращались в плоть. Великое свойство! Прекрасное, изумительное, решающее для жизни (Да, особенно в сочетании с душевной глухотой. – G. Z.). Свойство настоящих мужчин»)… Дело в необратимости совершившегося душевного предательства – предательства человечного и светлого начала в жизни и в представлениях о возможном и недопустимом для человека, предательства самого себя… Предательства постепенного, сначала не заметного для самого себя, а впоследствии и оправданного самим собою. А самое страшное, – понимаешь, читая Трифонова, – что этот «обмен» сплошь и рядом становится сутью людей, не замечаясь ими…
Вот о таком страшном – и повесть «Дом на набережной», но отнюдь не повторяющая, а разыгрывающая ту же тему на новом сюжетном материале и на новом уровне осмысления, в который включается и осмысление формирующих и обусловливающих связей между эпохой и человеком.
Действие в «Доме на набережной» протянуто из 1930-х в 1970-е. Две эпохи – и связующая их, связанная ими личность. Вернее, фигура, потому что личностью назвать Вадима Глебова не хочется. Да и нет оснований. По мнению Лёвки Шулепникова, школьного приятеля Вадима, видимо, тоже так. Недаром он «не узнаёт» бывшего приятеля спустя годы, хотя он, Лёвка, ныне на дне жизни: спившийся магазинный грузчик… Перед читателем проходит история Вадима Глебова, уязвлённого Левкиным «неузнаванием», – в воспоминаниях Вадима… Здесь будет всё: Вадькино детство в 30-е годы, с отцовским «трамвайным правилом» «не высовываться» (помните «Ювенильное море» А. Платонова: «Соваться пришёл?..»); затем студенчество и аспирантура, профессор Ганчук – научный руководитель, от которого надо будет потом отрекаться, хотя прежде Вадим даже его дочь Соню убедил в своей любви к ней, чтобы расположить к себе Ганчука; череда поступков Вадима в попытках приспособиться ко времени и к значительным фигурам, чтобы «выйти в люди» – то есть попасть в «дом на набережной» (правительственный, для элиты) из своей коммуналки, располагавшейся в Дерюгинском переулке… Повествование строится на сложной, многоуровневой метафоре. И высвечивает все этапы и уровни Глебовского «подъёма», – а по сути, нравственного «спуска»… В семидесятых – Вадим Александрович Глебов устроен в жизни как нельзя лучше: литературовед, учёный, член правления секции эссеистики на парижском конгрессе МАЛЭ (Международной ассоциации литературоведов и эссеистов)… А вот Шулепников его «не узнаёт»… Сам он тоже не хочет вспоминать молодость и всё прошлое.
Тип человека-конформиста – не только объект писательского исследования у Трифонова. Неизбежно возникает (запроектирована?) читательская мысль об определяющем человеческую сущность качестве в нынешнюю эпоху. И о следствиях этого оправдывающего себя нравственного конформизма… Грустные размышления, заставляющие вглядываться пристальнее в жизнь, в окружающих, в себя, размышляя о нашем общем будущем.
О трифоновской прозе трудно говорить, потому что она глубока и многослойна в смысловом отношении. И особенно это характерно для его поздних романов, которые и в композиционном отношении являются новым словом для писателя, знаменуя направление его творческих поисков. Композиционная основа всех текстов Трифонова приспособлена для передачи философского содержания, которым насыщается социально-историческое исследование, проводимое автором. Но «Время и место» и «Исчезновение», которые стали принадлежностью «возвращённой прозы», несут на себе уже явственный след формирующейся поэтики постреализма.
В романе «Время и место» в сложной композиционной форме реализуется главное убеждение самого писателя, адресованное, как представляется, не только художнику слова, но – любому человеку, независимо от его профессии и статуса: «Нужно дочерпывать последнее, доходить до дна». Эта позиция передана автором его герою – писателю Антипову, который не может не дочерпывать до конца – в себе самом, в отношениях с близкими, в работе. Он не может жить в «недознании», чувствует тогда свою ущербность, душевную недостаточность от недовыясненности. Но в этом и его мука, потому что тот образ мира, который возникает в романе (из фрагментов разных жизней, обрывков судеб, мозаики лет и мест) даёт буквально зрительное впечатление принципиальной невозможности дочерпать до конца.
И тем не менее, уже то, что сумел «вычерпать» и представить своими повестями и романами Юрий Трифонов, активизируя и читательское мышление, бесконечно углубляет наши представления о жизни и о человеке, о каждом из нас самих, о связи о взаимозависимости человека и времени – социального, исторического, представленного писателем в различных срезах и связях… Человек – вечный объект литературы. И Юрий Трифонов, создавая свои повести и романы, выполнял предназначение писателя и содействовал читательскому постижению этого феномена – нас самих, человека в его взаимосвязях с жизнью…
Книги Юрия Трифонова не могут утратить своё неоценимое значение – и в силу их смыслового содержания, и в силу поднятых автором нравственно-философских тем и проблем, побуждающих его и наших современников к размышлениям. Актуальность этих книг, как представляется, всё более возрастает ныне – с формированием читателя, стремящегося к познанию человека и мира, в котором он живёт…
