далеко,
Так робок первый интерес.
Но старость это Рим, который
Взамен турусов и колес
Не читки требует с актера,
А полной гибели всерьез.
Когда строку диктует чувство,
Оно на сцену шлет раба,
И тут кончается искусство,
И дышат почва и судьба.
Ломиться в двери пошлых аксиом,
Где лгут слова, и красноречие хромает?
О! Bесь Шекспир, быть может, только в том,
Что запросто болтает с тенью Гамлет.
- Надо же, еще чего-то помню... - Спустился в зал, прошел в последний ряд. Сел на крайнее от прохода кресло и тихо сказал – с выхода Макдуфа, пожалуйста... пошли.
Это было важнее всех «лекций» об актерском мастерстве. Нет, я не хочу сказать, что дальше все пошло само собою, гениально... нет, по всякому было, но эти строчки, точно «второе дыхание» у спортсменов. Себе не признавался, но этого момента ждал я... но не торопил. Дальше... тьфу-тьфу-тьфу... даже произносить не буду. До этих пор всегда так было, не подводило...
И вот теперь, я чувствовал, как навалилась усталость прожитого дня. Я буквально разваливался на части. Вспомнил, что с утра кроме шести или семи чашек кофе, в желудке ничего не побывало. Идти бы надо, что-нибудь жевать, да хоть подметки. Насчет подметок лишнее сморозил, я помню, что в холодильнике еще не оскудел «запас», и даже ждут меня там две банки пива...
***
...Откуда ты, кинжал,
Возникший в воздухе передо мною?
Ты рукояткой обращен ко мне,
Чтоб легче было ухватить. Хватаю -
И нет тебя. Рука пуста. И все ж
Глазами не перестаю я видеть
Тебя, хотя не ощутил рукой.
Так, стало быть, ты - бред, кинжал сознанья
И воспаленным мозгом порожден?
Но нет, вот ты, ничем не отличимый,
От вынутого мною из ножон...
«Что он делает?! Что они все так... так еще рано, рано, рано...» - с этой мыслью, я покинул свой режиссерский столик, и «слушая спиной» происходящее на сцене, пошел по проходу в конец зала. Пробрался в бельэтаж и сел в последнем ряду.
...Но я грожу, а обреченный жив,
И речи охлаждают мой порыв.
Звон колокола.
Пора! Сигнал мне колоколом подан.
Дункан, не слушай: по тебе звонят
И в рай препровождают или в ад...
«Борька, паразит, добился-таки звука надтреснутого колокола. Теперь... все можно. Давай крик совы и... да, да, да... и только так... под сурдинку «поплыл» над текстом...».
В полутемном зале на последний прогон, набралось зрителей, человек двадцать или около. Там, справа, Надежда. К ней пристроился Владимир Васильевич. Перед ними и влево Галина и директор Александр Сергеевич. В середине второго ряда, положив голову на спинку первого ряда, сидит Светлана. Слева же в конце партера несколько пришедших родственников артистов, «службы» театра. С большой неохотой разрешил...
...Один воскликнул: «Господи помилуй!»,
Другой: «Аминь!» - как будто увидав,
Как прячусь я во тьме, и оградившись
Молитвой от соседа палача.
А я, услышав: «Господи помилуй», -
За ними вслед не мог сказать: «Аминь».
«Господи, Колька, верю я тебе, сукину сыну. Как зритель верю. Только не гони так лошадей... Я теперь, кажется, понял откуда твой «бзик» тогдашний - нужно было тогда себя «взвинтить», совесть-сука замучила... тоже... мудрило. Я сам бы так не смог. Что делает, подлец!! Утром сегодня еще, врал, как... сивый мерин! Нет, все, смотрю, как есть и будь, что будет...».
Утром проснулся, оглохший от тишины. За окном все серо и размыто туманом с мелким дождем. Окно, запотевшее с редкими полосами лениво скатывающихся капель. Тоска, одним словом, и настроение ни к черту, такое же серое. Сейчас бы забиться под одеяло с головой, надышать собственного тепла, и спать целый день.
Впервые опоздал на репетицию на целых десять минут. У всех состояние тоже полусонное. Надежда откровенно громко зевает в последнем ряду. Хотелось послать ее домой, объяснив, что «ловить» сегодня нечего будет. Тоска зеленая, одним словом.
Кое-как начали прогон, также кое-как закончили. Медленно, вяло, запинаясь и едва волоча ноги. Было желание отменить второй прогон, было. Но... что-то мне подсказывало, что этого не следует делать. Завтра генеральная репетиция и все, отступать некуда - в пятницу премьера. Единственно, что я позволил, так перенес время второго прогона на четыре часа позднее. Была такая мысль, что привычные, для спектакля 19.00, что-то смогут изменить. Нужен был перерыв между прогонами. Смутная надежда была, что погода переменится к лучшему.
Не улучшилась. Не переменилась. Город на целый день накрыло промозглым серым туманом. Осень делала свое дело, с каким-то неистовством отвоевывая свое время. Не хотелось даже высовывать нос на улицу, хотя в театре тоже было все серо, тоскливо и сыро. В перерыве все же пришлось выйти. Ходил в мэрию обедать один. Надежда ушла до вечера домой.
В сквере, под ногами скользили ржавые опавшие листья. Всю дорогу туда и обратно у меня в голове скреблась занозой дурацкая фраза – «Листья клена падают с ясеня...», продолжения которой, как я ни старался, не мог вспомнить. Впрочем, я и не очень-то старался, просто бубнил под нос эту строчку, поеживаясь от сырости, проникающей под ветровку.
В мэрии встретил Богатову. Галина напросилась на прогон, объясняя, что вполне возможно не сможет попасть на премьеру. Скрепя сердцем разрешил с одним лишь условием, после окончания прогона никаких замечаний в адрес спектакля...
Кто же знал? Кто мог предполагать, что что-то в планах Всевышнего изменится? Что все, над чем «лопатились» больше месяца, ненужной шелухой вдруг стряхнулось, и обнажился сам плод, настоящее чудо природы...
Войдите
В ту дверь, и вас Горгона ослепит.
Не спрашивайте. Сами поглядите
И будете не в силах говорить.
Звоните в колокол! Измена! Встаньте!
Убийство! Банко! Дональбайн! Малькольм!
Стряхните сон с себя, подобье смерти,
Чтоб смерти подлинной взглянуть в лицо!
Малькольм и Банко! Встаньте, встаньте, встаньте,
Как души из могил на Страшный суд!
Вот ужас!..«Света здесь многовато… Костя… нет, все же убрал четыре «столба» и дал синий «прострел». Молодец. А это еще что? Откуда здесь «басовый ревер»? Черт, черт, черт… Борис… здорово… еще немного и «наложи хвост» на текст. О, Боже! Меня кондрашка хватит – что они творят! Мы так не договаривались, рано так «тратиться». Вас же на премьеру не хватит, паразиты, поэкономней! Впрочем, я уже вам не судья… теперь я только зритель».
...Но этого не может быть! Я рад.
Нельзя нанять деревья, как солдат.
Нельзя стволам скомандовать: вперед.
Пророчество мне духу придает.
Цари, Макбет, покамест не полез
На Дуисинанский холм Бирнамский лес.
Всю жизнь неси уверенно венец
В надежде на естественный конец.
Еще одно, прошу, ответьте мне:
Род Банко будет ли царить в стране?..
Давно, в детстве еще, я ходил в кино. Любил фильмы про войну. Я застал тот переломный момент конца восьмидесятых, когда еще было на экране старое советское кино. Да и сам я был пионером, веривший в «светлое будущее, завоеванное кровью моих предков»...
Я не собираюсь теперь заниматься воспоминаниями – не время и не место. С тех пор много что изменилось вокруг и во мне самом. Главное, что осталось во мне от тех походов в кино – это мучительное, до боли в животе, нежелание, чтобы фильм заканчивался. Потрясением с отрицательным знаком был для меня, момент, когда в зале зажигался свет, зритель вставал, и начинал выходить из зала. Почти всегда я выходил последним... часто зареванным.
Я давно смотрю на происходящее, на экране или на сцене профессионально. Я давно забыл, что значит быть просто зрителем. Я знаю, как это делается, как создается «магия кино и театра». Я сам это делаю – это моя профессия...
С профессией я утратил что-то очень важное...
...Ах ты, проклятое пятно! Ну, когда же ты
сойдешь? Раз, два... Ну что
