же ты? Пора за работу. Ада испу-
гался? Фу, фу, солдат, а какой трус! Кого бояться? После того
как это будет сделано, кто осмелится нас спрашивать? Но кто
бы мог думать, что в старике окажется столько крови!
У тана файфского была жена. Где она теперь?
Что это, неужели больше никогда я не отмою этих рук
дочиста?
Довольно, довольно, милый мой! Ты все погубишь
этим вздрагиваньем...
Вымой руки. Надень ночное платье.
Почему ты такой бледный?
Повторяю тебе, Банко похоронили.
Он не может выйти из могилы.
В постель, в постель. Слышишь, стучат
в ворота. Идём, идём, идём. Дай мне руку.
Сделанного не воротишь.
В постель, в постель, в постель...
«Не знаю, как бы это сделала Лариса, но то, что делает теперь Ирина с леди Макбет... ах, ты, Господи, чуть «плюсанула», но уход отменный. К финалу близко, и мне как в детстве больно, что скоро все закончиться должно... до слез обидно. Я не хочу, чтобы спектакль заканчивался. Сейчас Макбет с Макдуфом... потом Макдуф с головой Макбета...»
Я не сдамся.
Перед Малькольмом землю целовать
И яростной толпы проклятья слушать?
Хотя Бирнам напал на Дунсинан
И не рожден ты женщиной,
мой недруг,
Мне хочется, свой щит отбросив прочь,
Пробиться напролом в бою с тобой,
И проклят будь, кто первый крикнет «Стой!»...
«Я не хочу!!! Нет, все-таки финал. Бетховен, это классно, хорошая кода. И как не печально это - Конец!
Какая жалость! Какая вдруг пустота и выжженость внутри... и вместе с этим... Нет, все же Аристотель прав - катарсис это очищение «посредством страха и сострадания». Быть может, второй раз в жизни я это испытал сегодня как зритель. В первый раз... какая разница... давно. На фильме «Прощание»... Ларисы Шепитько.
Из честолюбия, наверно, пожалел, что не теперь премьера и зал пустой...
Костя медленно «ввел» на 30% зал. «Убрал» со сцены свет, оставив только одну «пушку» на большом портрете Марка. В бельэтаже оставалось темно.
После большой паузы неподвижной тугой тишины, за кулисами чем-то грохнули, раздался смех, а совершенно будничный, и даже как будто бы сонный голос Макса по «громкой связи», изрек.
- Пал Михалыч, на спектакле занавес будем давать, или как?..
И даже эти звуки не нарушили то оцепенение, которое присутствовало в зрительном зале.
Еще секунд через двадцать из-за кулис на авансцену вышел Борис Парфенович Ежов. Подошел вплотную к рампе и из-под руки стал искать меня в зале.
- Павел Михайлович... э... нам переодеваться? Или сначала «разбор полетов»?.. Дальше «отмалчиваться» не имело смысла. Я достал носовой платок и вытер глаза.
«Да, да, да, что уставились?.. Я что... не имею права на скупую мужскую слезу?».
Я поднялся с места, вернулся к режиссерскому столику и взял микрофон
- Всем «службам» спасибо. Господ артистов прошу спуститься в зал... после пятиминутного... нет, двадцать минут на переодевание и в зал... а то ведьм наших застудим. Костя, дай полный свет в зал и перекур. А после с Максом и Борисом тоже спуститесь в зал. Светлана, не в службу... в кабинете...
- Павел Михайлович, извините, я сейчас поставлю чайник.
- Не спеши. Мне еще Галину Владимировну проводить надо...
Богатова даже подскочила с места
- Значит, на кофе ты меня не приглашаешь?
- Если очень хочется услышать, как я матерюсь, оставайся.
- Напугал ежа... и потом, я же не с пустыми руками сюда шла. Мне «отстегнули» натуральным продуктом, я по закону делиться должна. Это ты Надежду приручил, она тебе в рот смотрит, а я все-таки твое непосредственное начальство. Светочка, сумка моя...
- Галина Владимировна, я поставила ее в шкаф.
- Потроши быстренько.
- Бегу уже.
- Вот что, женщины, давайте пройдем в кабинет. Нехорошо если...
- Предупреждаю, спаивать тебя не собираюсь, но сама хочу пятьдесят капель успокоительных принять. Так что придется подчиниться, поддержать компанию. И потом, просто грех не выпить за такой...
- Галя, мы договаривались, о спектакле...
- Да пошел ты! Иди сюда! Давай свои лопухи, я тебя обчмокать хочу. Спасибо, Пашенька! Сразил наповал. В жизни ничего лучшего не видела. Я как-то сомневалась... но теперь...
- Галя, что ты еще придумала?
- В пятницу здесь будет телеканал «Культура» и куча прессы.
- Ты соображаешь, что говоришь? У нас и так переаншлаг, в проходах мест не будет.
В этом месте директор театра, Александр Сергеевич, до этого сидевший в глубокой задумчивости, вдруг мечтательно, с глупой улыбкой, откинул голову назад и буквально выдохнул в потолок
- И еще три зала проданы... по цене премьеры.
- Паша, ты меня поправь, если что, но премьерных спектаклей, Александр Сергеевич, как я знаю должно быть десять. Так что сможете вполне поправить материальное положение театра. Или я не права, Паша?
- Галя, ты права... только на пятом-шестом спектакле будет ползала. Потом еще меньше. Но это уже без меня.
- А это мы еще будем поглядеть! Все, пошли в твои апартаменты, я курить хочу.
Через двадцать минут, я все-таки выпроводил Галину вместе с Александром Сергеевичем. А мы с Надеждой вернулись в зал и остановились в дверях в недоумении.
Я ожидал увидеть всю труппу в зале, но вместо этого, все они стояли на сцене и о чем-то спорили. Как только мы вошли, разом замолчали и... я не понял, кто ими командовал, но они один за другим стали опускаться на колени. Последним, кряхтя, чуть шутовски, опустился Борис Парфенович. Опустился и жестом попросил меня подойти ближе. Я, подумал было, что это какой-то розыгрыш, «прикол» актерский...
- Извиняйте, господа, рясу не успел накинуть. В чем дело? Что за... – только и успел я спросить, подойдя к первому ряду.
- Уважаемый Павел Михайлович – начал вполне серьезно Ежов – все мы, как один, на коленях бьем челом с просьбой к вам.
- Для просьбы можно было бы и не исполнять это натурально, но если вам так нравится, то... я слушаю.
- Слух прошел, что, несмотря на уговоры, вы собираетесь скоро нас покинуть.
- Не слух, а мое решение. Действительно, через пять дней я уеду.
- Мы умоляем вас остаться. Вы просто необходимы нашему театру. Не бросайте нас.
- Я, конечно, тронут таким вниманием... но все же, со своей стороны, прошу вас всех подняться с колен и пройти в зал. Это выглядит не совсем...
- Павел Михайлович...
- Борис Парфенович, я не кисейная барышня, чтобы меня уговаривать. В конце концов, это просто глупо. Пока я еще такой же член коллектива, как и все вы. И давайте, прежде всего, себя уважать... и друг друга тоже.
- Я же говорила, что этого делать не нужно – сказала, поднимаясь с колен, Катерина Зайцева – конечно, со стороны это выглядит глупо и смешно. Товарищи, живее спускайтесь в зал, время уже позднее... верно уже одиннадцать часов...
- Половина одиннадцатого, Екатерина Леонидовна.
- Все равно. Живее, человек вас просит.
Наконец, все расселись на первых рядах и успокоились. Я сел на край сцены.
- Хотел вам много сказать по сегодняшнему прогону... вот ведь, сбили своей «просьбой». Постараюсь очень коротко...
Коньяк и кофе на пользу мне не пошли. Тот внутренний восторг, что был у меня сразу по окончанию спектакля, не то что исчез совсем, но казался теперь неуместным.
- ...Основное – спектакль готов. Он уже живет своей собственной жизнью. Все, что от меня зависело для его рождения, я в меру своих способностей, сделал. Теперь он ваш и только ваш. От вас самих теперь зависит, будет ли он держаться на... черт возьми, вы сегодня играли... нет, хвалить не буду. Но если вы так будете играть его дальше, то это будет выше всех похвал. Запомните, что и как вы сегодня играли. Я понимаю, что это почти невозможно, но сегодняшний прогон должен стать для вас эталоном этого спектакля. Для прощания с Марком Яковлевичем это... он был сегодня меж вами на сцене. И останется с вами, пока спектакль будет идти...
[font=Arial, Verdana, Tahoma,
