Georgia]«Господи, я же каждому хотел сказать что-нибудь хорошее, что-нибудь значительное...»
- А по поводу вашей просьбы... Дорогие мои... очень важно в этой жизни все делать вовремя – вовремя появляться и вовремя уходить. Я очень хорошо знаю театр и свое существование в нем. Уверяю вас, что уже в конце первого же сезона вы бы меня возненавидели лютой ненавистью. Поверьте, я не могу... и главное, не хочу задерживаться долго на одном месте. Мне необходимо уехать. Пусть уж лучше я останусь в вашей памяти одним этим спектаклем, за который мне не стыдно.
«Ну, вот, не удержался, расслюнявился».
- Спасибо вам всем за сотрудничество. Завтра генеральной репетиции не будет. Ни к чему лишний раз... отдохните два дня. Только не растеряйте, в пятницу премьера. У меня все. Все свободны. Спокойной ночи.
Вы думаете, они все тут же закричали «ура!» и разбежались? Сщас! Как бы не так. Каждому хотелось получить свою порцию «критики» по сегодняшнему спектаклю. Минут, этак за двадцать пять я, кажется, «оценил» каждого.
Наконец в зале остались только я и Надежда, сидевшая как-то уж совсем тихо с краю первого ряда. Я же подошел к своему режиссерскому столику и стал собирать в папку, теперь уже принадлежащие архиву, листочки, записки, пометки. Еще подумал, что за этот час с хвостиком, что прошел после спектакля, Надежда ни одного слова не произнесла. По крайней мере, я ее не слышал...
- Надя, а ты что не идешь домой? Поздно уже.
Она вздрогнула, будто очнувшись, и обернулась ко мне
- За мной Слава должен в полночь зайти. У меня еще есть время посидеть.
- Ты сегодня такая тихая. Не допекаешь меня своими вопросами.
- Я еще не «отошла» после спектакля. Это было... пока не знаю, что и сказать.
- Тогда молчи.
- Скажи, Паша, тебе не грустно?
- Грустно? Работа закончена, о чем грустить...
- А мне вот грустно. Светло на душе и грустно...
- Мне это понятно...
Ту же грусть, вы испытали, дорогой,
Что и я, создав роман когда-то...
Как циркач, прошедший по канату,
Или женщина, что родила.
Иль рыбак, уставший от весла.
Как любовник, после наслаждения.
Как боец, идущий из сраженья.
Как земля по виноградном сборе,
Как звезда, встречающая зори!
Было что-то здесь, что потрясает нас:
Радость бытия и смелость без прикрас
Вот, примерно, такая грусть. За точность цитаты не ручаюсь, быть может, что и переврал…
- Что это было?
- Чешский поэт Незвал... не знаю, жив ли еще теперь.
- Еще ответь – отчего ты сбегаешь? От себя или...
- Сбегаю?.. Ты не права. Я просто «Пес, бегущий краем моря». Море большое, берег длинный. Побежит, побежит, и присядет. Потом снова бежит. Еще проще. Я бегун на очень короткие дистанции. Спринтер. Меня хватает выложиться на один спектакль, а потом мне нужно заняться чем-нибудь другим... нужен длительный отдых перед следующим забегом.
- И ты уже знаешь, где, когда и, главное, с чем будет следующий забег?
- Предположительно, это будут «Братья Карамазовы»... только сейчас подумал, а где и когда... еще этого чеха...
Вновь надеяться и потерять покой,
Как искатель жемчуга морской
Как слепой поэт, нашедший путь к прозренью,
И как мать, блуждающая тенью,
Над могилами детей в бреду.
Как скиталец, ищущий звезду.
Как курильщик в наркотическом тумане.
И как Агасфер, уставший от скитания.
Как преступник в день последней муки,
Как ребенок, ждущий птицу в руки...
- Вот, примерно так все это и должно произойти. Только очень, очень, очень прозаично.
- Хорошо. Но все же, почему вдруг «Братья»?
- Дожив до тридцати пяти... я задал себе вопрос. Зачем? Зачем все это?
- Это, что?
- «Весь мир – театр». Фраза из общих мест, но мне вдруг показалось, что люди в нем, вовсе не актеры. Статисты, марионетки. Я тоже таков. И где-то должен быть главный «кукловод»... или ну, очень гениальный режиссер, который ставит «спектакль» для себя лишь одного.
- Хотел сказать ты, Бог?
- Как хочешь, назови, множество имен и ни одно не выражает в полной мере. И я вдруг захотел...
- Стать Богом?
- Нет, только лишь понять. Понять идею... сверхзадачу этого «спектакля».
- Но при чем тут Федор Михайлович?
- Мне кажется, что он всю жизнь только одним этим и занимался – богоискательством. По-моему, так и не нашел, но в «Братьях» был от открытия на волоске. Я это «дело» хочу... в силу своей испорченности временем, продолжить. Все Карамазовы, да и не одни они в романе ищут Бога и, черт возьми, находят каждый своего. Понятно, не дописанный роман, как говорят литературоведы... вторя философам. Я хочу роман сей «дописать», как сумею, конечно.
- Эпохально.
- По этой реплике я вижу, что напрасно, зря тебе все это выдал. Ты мне вот чего скажи… спрашиваю из праздного любопытства – что ты намерена писать о присутствующей здесь особе? Ведь верно есть уже «посылы»?
- Можно мне на сцену подняться?
- Нельзя непосвященным. Но если очень хочется – благословляю.
Надежда встала и как-то неловко, боком, поднялась на сцену.
- Паша, ты сядь. Не маячь перед глазами. Ты думаешь легко импровизировать с ходу?
- Не думаю, а знаю – нелегко вначале только. Потом… я слушаю. Валяй.
- Я долго искала образ для сравненья. И, кажется, нашла. Хочу тебя с рекой сравнить.
- Ну, ты даешь.
- Заткнись и слушай, если напросился.
- Уже заткнулся.
- Ты – Река. Не прямая, но и без «виляний» мелких. Довольно большая, спокойная и мощная Река. Характер, норов, всего себя выплескиваешь лишь в узине. И узин... или порогов, ущелий разных, ищешь. Хотя в том и не отдаешь себе отчет. Они тебе необходимы просто до забвенья, чтобы потом попасть на глубину широкого разлива замереть и затаиться. Налиться силой и вновь искать преграду...
- Скажи еще – «в осадок выпасть»...
- И в «осадке» этом, на дне, на ощупь, обнаружить самородок благородного металла, чтобы потом неистово дробить его о скалы...
- Мне кажется, моя Надежда завралась – то нимф речных удел. Я же не таков. Я грубее, циничнее, подлее даже и...
- Не продолжай! В ответ на твои «янь», «инь» и «М», «Ж». По сути своей Человек амбивалентен. От миссианства до идеала Содома, все в нем есть. Все дело в широте и глубине, в амбивалентности. Все дело в маятнике меж тем и этим, куда качнет сильнее, чтобы потом пойти с не меньшей силой обратно. Все эти твои «самооговоры», в которых много правды - это мусор, несомый с грязных берегов. Вода все принимает и на своей поверхности несет, не смешиваясь с ним...
- Так, голубочки попались! Воркуем или занимаемся художественной самодеятельностью?
«Сократ», то бишь муж Надежды, Славка, как положено, в плохой пьесе появился в центральном проходе неожиданно, и тут же шумно рухнул на крайнее место последнего ряда.
- ...Надя, ты домой собираешься?
Надежда даже бровью не повела
- Милый, ты мешаешь моей творческой работе. У меня назревает эпохальный материал, такой грандиозный очерк, о котором любой корреспондент только может мечтать, а тебе бы только набить свой желудок и заниматься маленькими семейными радостями, в виде просмотра очередного боевика по «ящику».
- Не только.
- Об остальном, мы умолчим. Не будем возбуждать нездоровый интерес у моего интервьюера. Он, по крайней мере, эти несколько дней, что я интересуюсь его жизнью, профессионально обходится без женской ласки, сублимируя ее в творческую энергию. Сегодня, меня, по крайней мере, до катарсиса довел. До сих пор мурашки по коже на спине и грусть, и радость и...
- Привет, Михалыч! Моя, очень умная супруга тебе еще не надоела?
- А тебе, «Сократ»? А то только скажи, у меня где-то бутылка с цикутой пылится... может, поискать? Ты ее не стоишь.
- Мужики, вы что это? Я – неделимое целое. И к тому же свободная творческая личность. Не
