работы было неизвестно. Щелчок пальцев — она в ванной, руки — в порезах, в желудке — блистер транквилизаторов, вино и водка, и кажется, что смерть неизбежна — да и сожалений никаких нет, — вот только, словно ведомая плохим предчувствием, Лизу решила проведать мать. Скорая — пара месяцев в психиатрической больнице — новая жизнь. Лиза понимала, что привело к такому, и больше не могла допустить повторения этой ситуации. Она любила жизнь, любила людей, не смотря на свою отчужденность, и точно не хотела умирать, но неконтролируемые эмоции, вызванные разрывом с человеком, в котором она видела не просто любовника — она видела в нем родственную душу — привели к такому исходу.
С тех пор Лиза решила более скрупулезно подходить к вопросам своего психического здоровья. Государственный дневной стационар, проверенный, опытный врач — в этот раз девушка — и разговоры с голосом разума, который ей нравилось представлять совой, ласково названной Чумазью. Но самое главное — она решила быть менее требовательной к людям, оставив прошлую себя позади. У неё появилось много знакомых, каких-то она даже могла назвать близкими, однако тесно сойтись ни с кем с тех пор не могла, говоря себе «больше, пожалуй, никогда» каждый раз, когда что-то подобное намечалось на горизонте. Эта сдержанность была холодной, что роза на снегу, но именно она помогала ей сохранять рассудок и не доводить дело до неконтролируемого срыва.
Но с Сашей кажущаяся необходимость дистанции начала пропадать — Лизе самой хотелось этого. Актриса, словно сошедшая с подиума, приятная и внутренне, способная поддержать разговор, сдержанная, ловко владеющая своим телом; кажется, Лиза снова начала влюбляться. Она отдавала себе отчет в том, что это не романтическая любовь, но что-то большее: что-то, что помогло бы ей отогреть эти холодные розы, и наконец посадить их в теплом летнем парке; что-то, у чего есть безграничный потенциал для каждой из них. Лиза приняла свое осознание того, куда все идёт, но, поскольку чувства не были романтическими, она позволила ему потонуть в сладости каждого разделенного с Сашей момента. Когда они были вдвоем, они могли говорить обо всем, пока фоном шли китайские фильмы или модные показы; Сашина искренность, доброта и заинтересованность пленили Лизу: она никогда не сталкивалась с кем-либо подобным. Уровень интимности при простом разговоре казался ей чем-то доступным только давно влюблённым друг в друга. Но Чумазь говорила другое. Ей нельзя было не верить, её можно было только заглушить, и Лиза слишком долго позволяла её голосу тонуть в нектаре платонической любви. Волнения, так давно не посещавшие её в личных взаимоотношениях, возвращались. Недоверие и паранойя собственницы росли с каждой минутой Сашиного молчания. Сказка рушилась, сёдзе-манга перетекала в реальность, но Лиза, хоть и думала, что приняла это, ради интереса решила, что отдастся своей фантазии до конца — просто посмотреть, что из этого выйдет. Она написала Саше.
8.41421356237… Repetiu,i:ya/otkroveni:ye
в твоих зрачках сердца
у тебя девять жизней, знаю,
хотелось бы, но никогда
я пропадаю в тебе, таю
станет тепло, но ты одна
пишешь картины, манишь тканью
я ночь, молочная луна
на небе тушью растекаюсь
брелок на память, навсегда
ты на ключах моих, прощаю
тебя, себя, опять зима
придёт. я снова отпускаю
тебя, себя и как тогда,
играя с жизнью, потеряюсь
Даже на репетиции, выступая на сцене, Саша была бесподобна. Всё то ярко-слепящие великолепие, которое Лиза наблюдала за ней в повседневности, концентрировалось в сценическом образе, поведении и выходило наружу. Она не просто проживала роль, она была ею. Все остальные из актерской группы блекли на её фоне. Когда Саша была на сцене, Лиза, стараясь подобрать лучший кадр, невольно фотографировала только подругу, которой была отведена главная роль: она слишком затмевала своих коллег. Вера в происходящее на сцене не подвергалась сомнению ни на секунду.
Фотография слегка смазалась. Лиза вспомнила Чумазь и её слова. Но магия сказки брала верх над холодной рассудительностью, и она отдалась созерцанию и запечатлению Сашиной игры. Она поверила, что её холодные цветы, застывшие на подоконнике, отогрелись. Что теперь тёплые цветы — яркие, согревающие — будут помогать ей двигаться дальше. Ведь теперь она была не одна.
Когда Саша играла, она чувствовала свободу. Когда взгляды публики были обращены на неё — чувствовала себя живой. Чувствовала единство. Она отдавалась каждой репетиции, выкладывалась на полную всегда, будь то простое заучивание реплик или финальный прогон перед выступлением.
Впервые выйдя на сцену в 15, она поняла, что останется на ней надолго. После репетиций в театральном кружке, на которых Саша нехотя появлялась по настоянию родителей, то выступление стало настоящей отдушиной. Она продемонстрировала на сцене всю себя, пропущенную через сценарное и режиссерское видение, и впервые с 13 лет почувствовала себя собой. Впервые за почти 3 года осознала себя единым целым.
Богатая семья, обозначенные перспективы — Саша росла в любви и заботе, всегда окруженная теплом и вниманием. Но спустя пару недель после своего тринадцатилетия начала замечать, что люди смотрят на неё не так, как на всех остальных. Она ощущала что-то иное, враждебное, в отношении к себе. Подруги, учителя, одноклассники, знакомые по кружкам — все они, смотря на неё, будто ждали чего-то. Ей казалось, что она всегда что-то кому-то должна. Что-то, чего она не могла дать. Она чувствовала вину за это. Ей казалось, что все вокруг ненавидят её. Начала видеть заговоры против себя, перестала доверять.
Но если с чужими людьми она была сдержанна, то с семьей — откровенна. После очередной ссоры она кое-как донесла родителям свои чувства. Затем — психиатр и работа с психологом, которые, пусть и помогали ей стабилизировать состояние, не могли вернуть чувства нормальности. Каждый раз, общаясь с кем-то, Саша ощущала раздробленность в себе, постоянную вину. Из взаимодействия с другими оно перетекало в повседневность. Ни таблетки, ни забота, ни терапия не помогали, но она продолжала жить, как могла.
В один момент увлёкшись театром, она с головой ушла в него, бросив модельное, которому посвятила 6 лет. Занятия группы вел перспективный, но неопытный наставник, и после нескольких месяцев упорной работы Сашино разочарование почти достигло предела. Однако родители убедили её продолжить занятия хотя бы до первых нескольких настоящих выступлений, чтобы уже потом решить, надо ей это или нет.
Из-за театра ухудшалось её состояние: он вытеснил всё, кроме учёбы. Но Саша не хотела разочаровывать родителей — она видела, сколько усилий они в неё вложили. Прислушавшись к советам, она решила довести дело до конца и, скрепя зубы, отдалась репетициям. И её отдача возымела эффект. Выступив на сцене, она впервые за долгое время ощутила себя собой. Взгляды из темноты зрительного зала больше не требовали — они восторгались ею. Теперь Саша поняла, как снова ощутить себя целой. Нормальной.
Это состояние целостности было с ней только на сцене и какое-то время после —пока она на встретила Лизу. Лиза была единственным человеком, который смотрел на неё так, будто она никогда не сходила со сцены. Её присутствие затягивало раны, которые Саша наносила сама себе в попытках понять, что с ней не так.
Каждое Сашино движение было четким и последовательным. Каждая реплика была произнесена не ей, а персонажем, которого она играла. Но Лиза видела, как сквозь эту роль просвечивает настоящая Саша, она замечала каждый блик, проходящий сквозь решето роли. Она была пленена этим ещё в прошлый раз — нет, она была пленена этим всегда, когда Саша была рядом. Но именно на сцене, в поставленном кадре её грация и харизма раскрывались по-настоящему. Лиза очень хотела увидеть её игру во время постановки, а не на репетиции.
Первые Сашины отношения начались в 17, и продлились полгода. Инициатором разрыва была она, причиной — скука: он не мог дать ей ничего нового, а самочувствие рядом с неопытным подростком не улучшалось. Они разошлись мирно, но на тот момент Саша поняла, что не найдет любви или хотя бы романтического комфорта у ровесников. В научных целях она попробовала посмотреть в сторону более зрелых мужчин, но, пусть с ними было выверенней, они умели (или делали вид, что умеют) ухаживать, от скуки это не спасало. Зато манипуляции, с помощью которых она держала уверенных в себе мужчин на поводке, очень даже увеселяли. Дорогие рестораны, подарки, важные роли — она получала все, что хотела, просто существуя. Но чувство вины нарастало с каждым оказанным ей знаком внимания, и Саша решила прекратить такие игры.
Она нашла себе любовника, сначала одного, но регулярные встречи с одним надоедали. Появился второй, третий. Количество сердец, разбитых ею, увеличивалось с каждым месяцем, старые связи приедались, и новые, если появлялись, тут же их вытесняли. Ни в ком она не видела чего-то большего, чем тёплый вибратор — иногда ласкающий, иногда говорящий что-то умное, но по-прежнему имеющего одну главенствующую функцию.
Со временем такие непостоянные связи начали усиливать Сашину диссоциацию. Разрыв между ей повседневной и ей сценической увеличивался — и в один момент, решительно оборвав все подобные контакты, она уехала в загородный дом, месяц провела с семьей, пытаясь найти себя. Ничего, кроме пустоты и театра.
Она ненавидела себя за это. Осознание всех перспектив, которые она променяла на сцену, угнетало; ей хотелось забыться. Она никогда никого не любила. И что за жизнь она выбрала — выступать ради слез и аплодисментов тех, кто вне сцены всегда требовал от нее что-то, но, стоило ей только выйти на
