подмостки, как они все начинали видеть её… ей. Только тогда они могли что-то ей дать. В то же время выступления на сцене — единственное, что закрывало дыру внутри неё — и теперь она чётко осознавала этот пробел.
Гуляя по лесу с отцом, она пыталась найти ответы в корнях и ветвях деревьев.
— Ты можешь поговорить со мной о том, что тебя беспокоит.
— Да вроде всё более-менее, — интонация выдавала её.
— Саш, девушки твоего возраста, у которых всё более-менее, не срываются в деревню на целый месяц, каждый день проводя в одиночестве. Мы с мамой волнуемся. Я волнуюсь.
Саша решила быть с отцом искренней. Начав издалека, она рассказала ему обо всех своих переживаниях, и он внимательно её выслушал.
— Спасибо, что поделилась.
— ...
— Твои переживания не должны быть обращены к Богу. Бог — это любовь. А мы с тобой — люди. Откуда любви знать, в чем смысл, если это лишь набор чувств, возникающих между двумя?..
Её отец часто говорил о Боге в подобном ключе, хотя назвать себя верующим точно не мог. В подростковом возрасте Сашу смущало такое противоречие, и мать была ей куда ближе, но сейчас Саша чувствовала, что понимает, о чем он говорит.
— ...не нужно замыкаться. Как ты открываешься миру на сцене, так попытайся, хотя бы попытайся, открыться ему в повседневности, ведь люди далеко не настолько ужасны, как тебе может казаться...
Он еще долго распинался. Этот разговор помог ей, и уже через два дня, которые она решила провести в более тесном взаимодействии с родителями, помогая им в уходе за садом, она вернулась в город.
В перерывах, когда Саши не было на сцене, она помогала Лизе с фотографиями, подсказывала, на ком и в какой момент сфокусировать внимание. В такие моменты Саша казалась куда живее, чем обычно. Лиза не то чтобы нуждалась в помощи, но и отказаться от Сашиного содействия не могла: разделяя с кем-то рабочие или творческие обязанности, она чувствовала особую близость.
С 13 лет Саша не водила ни с кем близкой дружбы. В знакомых она видела змей, готовых в любую секунду обвиться вокруг её шеи, почти всегда держала дистанцию. Немного повзрослев и прислушавшись к словам врачей и отца, она позволила себе сближаться с некоторыми людьми, пыталась формировать связи, доверять. Но видя, вдобавок к постоянному требованию, в других ту же пустоту, что она бесконечно ощущала в себе, она уставала от таких отношений и сводила их на нет. С Лизой такого не было.
Сейчас её окружение — пара знакомых актрис, критиков и мальчиков, давно посаженных на цепь, которых можно было подозвать, когда удобно — и они объявлялись. На дни рождения звала людей из труппы, интересующих её медийных персонажей и старых знакомых, внезапно возвращавшихся в её жизнь прямо перед празднованием. Но отмечала их она исключительно ради статуса и потенциальных знакомств.
После каждого такого празднования ей нужна была минимум неделя, чтобы прийти в себя: 7 хороших постановок — по пьесе на каждый день — и театральная практика в одиночестве. Она сама, с помощью мебели и одежды, выстраивала мизансцены у себя дома, наряжалась самым безумным образом, каким только могла, в таком виде фотографировалась и выходила на прогулки лишь для того, чтобы ощутить себя, как на сцене или подиуме. Только такое внимание помогало ей двигаться дальше, справляться с бесконечной ненавистью к себе.
После репетиции Лиза ждала Сашу у выхода. Было уже темно, фонари подсвечивали падающий снег.
Репетиции проходили в арендованном помещении: режиссёр никак не мог определиться с театром, в котором будет ставить свои пьесы. Саша характеризовала его как странного, импульсивного человека, пускавшего кучу денег на ветер, но не жаловалась, поскольку зарабатывала стабильно и много, пускай до постановки не дошла ещё ни одна из репетируемых пьес. Главное, что сподвижки к тому, чтобы выступления состоялись, были, но неконтролируемые обстоятельства и внутренние убеждения самого режиссера отдаляли дни премьер на неизвестный срок. Лизе же он показался… примечательным. Его подход к работе расходился с её ожиданиями, сформированными на основании описаний знакомых, связанных с театром, и различных источников информации, которые она шерстила в рамках работы. Да и Саша подтвердила, что никогда с подобными «театральными энтузиастами» не сталкивалась. За последнюю неделю, проводя вечера вместе, девушки успели обсудить многие аспекты театрального искусства, и Лиза с нетерпением ждала, когда полноценно сможет применить полученные сведения в работе.
Саша, радостная, какой всегда бывала после репетиций, вышла под руку с N, которого представила Лизе ещё в прошлый раз. Увидев подругу, она подбежала к ней, быстро проговорила:
— Слушай, я сегодня поздно буду. Перекинешь фотки мне на ноут? Спасибо.
И ушла.
В этот момент Лиза ощутила только пустоту. Ни тёплых, ни холодных цветов больше не было.
9. pr0sti men:ya
позволить своей скорби
переделать реальность
в тумане
все мысли лишь о ней
и снова воскресают
образы и мысли
ранимые
она пахла жасмином
и цитрусом
когда боялась показаться
слабой или
обессиленной
затягивает тучами небо
у моря не будет легче
если холод не отойдет
я спою тебе песню
которую ты так любила
а все вокруг ненавидели
я, честно, тоже
но
блеск её глаз того стоил
теперь
когда нет
я ищу по тому же маршруту
переписывать сцены и строки
её губы
перерисую в тетради
лишь бы хоть где-то
она была
пускай как напоминание
эпитафия
красивые глаза
черное пальто
запах табака
разлитое вино
вина
я чувствовал её
и до конца не обесценить
ту палитру, что
как розы на ветру
под солнцем
блики на снегу
Лиза уже собрала чемодан и сидела во мраке отельного номера, тихо, нетерпеливо ожидая чего-то, о чём ей было бы стыдно признаться вслух. И без того скользкая поверхность ткани её рассудка окончательно стиралась, и Лиза могла провалиться через неё в бездну безумия в любой момент. Чумазь не появлялась — гордая птица после пренебрежения её словами не придёт с упрёками, а будет наблюдать, как девушка разгребает последствия собственного выбора. Спустя чуть больше года приёма различных лекарств — такую закономерность она выявила сама — стрессовые ситуации сильно клонили её в сон, и, не сопротивляясь, она отдалась грёзам на мягкой отельной кровати.
Ей снилась Саша, идущая впереди в каком-то туннеле. В нём было сыро, слышно, как где-то поблизости течет река. Лиза оглянулась, и вот она уже на лесной поляне, а её подруга… нет, это не её подруга. Незнакомая девушка сидит на поваленном дереве и сверлит её взглядом рубиновых глаз.
— Узнаёшь меня?
— …
— Я жена И.С., — девушка казалась невозмутимой.
На этих словах Лиза вздрогнула. Она почувствовала, как всё её нутро уходит под землю, и её засасывает туда же вслед за ним.
— Знаешь.. Я давно тебя простила. Твоей вины в этом всём… Конечно, она есть. Вина лежит на каждом из нас. Если бы ты подумала о том, как бы чувствовала себя на моём месте, возможно, ты не стала бы так поступать. Но знаешь… ты не состоятельный мужчина, манипулирующий одинокой израненной девушкой.
С ветки единственного дерева на Лизу пронзительно смотрела Чумазь. Её зрачки то расширялись, то сужались, гипнотизируя, пока клюв увеличивался для того, чтобы уставиться на неё объективом телекамеры.
— Вы сейчас утверждаете, — ведущий отчеканивал каждое слово. — Что ваше поведение в прямом эфире — приемлемо?
Психотерапевт, сидевшая рядом с Лизой, пыталась что-то сказать в её защиту, но аплодисменты из зала позади не дали ей издать ни звука. Лиза хотела было возмутиться происходящему, но слова застревали и падали обратно в горло, так никогда и не добравшись до воли. Дышать становилось тяжело, и она начала падать вслед за ними, пока не приземлилась на мягкую заснеженную дорожку в ночном лесу.
Немного приподнявшись, Лиза увидела рядом с собой чёрный рюкзак, сконструированный в духе новейшего tech-дизайна. Что-то подсказывало ей заглянуть в него. Внутри были только термос и упакованные бутерброды.
Смотря на них, она начала чувствовать запах сырого бетона, термос понемногу чернел, отдалялся; волосы, колеблющиеся с
