Это гуманно, ничего не скажу. Ну, да, конечно, по этому же соображению ты и собаку закапываешь отдельно. Можно было бы и вместе – все божья тварь, а тебе меньше копать. Надеюсь, что хоть догадался покопаться в вещичках… помародерствовал немного? И то уже хорошо – шнапс, сигареты, сухой паек и, наконец, куча патронов… можно еще сколько-нибудь душ отправить к праотцам. Тебе-то что, ты живучий, ты у нас герой, народный мститель. А то, что отряд просрал, людей на верную гибель отправил… вот и Полину потерял… последнюю женщину, которая тебя любила. Не понимаю, за что любила, за что тебя можно любить? Сложно это как-то. Для меня самого женская натура, весьма загадочная субстанция.
- Я выполнял приказ.
- И ты попался на эти грабли. Жаль, я был о тебе лучшего мнения. Сидел бы себе на месте, а через пару месяцев в состав действующей армии вошел бы твой отряд. А сам бы в Москву, на покой. Хватит, повоевали, сколько можно. А теперь что? Остается тебе поменять участь.
- Ты предлагаешь дезертировать?
- Сам подумай. Всех, кто тебя знал, уже нет в живых. Война заканчивается… через полтора-два года. Что тебя ждет? А ничего хорошего… с прежним именем, конечно. Так что самое время поменять документы, новую жизнь начать. Вон у Фадеева документы посмотри. Не беда, что ему тридцать, а тебе… хм… девяносто второй.
Нет, это я погорячился. С этими документами нельзя… рискованно. Ладно, не горюй, что-нибудь придумаем. А фамилия Фадеев тебе подходит. Скажу по секрету, дали ему эту фамилию в честь писателя. В детском доме директор сам виршами баловался и ребятне всякие фамилии сочинял. От Карамзина, Пушкина до Маяковского и Есенина.
Я чего разболтался? Надеюсь, ты понимаешь, что таким образом я пытаюсь отвлечь тебя от твоего горя.
- Горя? Нет во мне уже ничего. Выгорело. Ни любви, ни ненависти. Ничего не осталось.
- Один покой? Прекрасно! Вот с таким твоим настроем, я могу смело исчезать, заниматься другими делами. С этой войной… даже мы там не предполагали, что столько на земле вы людишек наваляете. Представь, что у нас в конторе творится, очередищи несусветные. Не успеваем оформлять. Так что я тебя оставляю. До лучших времен. А бумаженции я тебе выправлю, будь спокоен, СМЕРШ не подкопается. Ну, и напоследок… ты сейчас быстро заканчивай и снимайся с этого места, а не то еще стрелять придется. А ты я вижу, не большой сторонник…
- Прощай.
- И тебе того же…
***
18 июля 1907 г. Петербург.
Какой жаркий июль выдался. Солнце, кажется, решило сжечь город, и без того кипящий страстями, дотла. Кто может давно сидят на дачах. Жара в городе переносится с трудом. Даже возле Невы, несущей откуда-то сверху всякий мусор пахнущей гнилью, душно и липко от пота. От солнца не спасает даже легкие белые и розовые дамские зонты с кружевными оборками.
Встретились совершенно случайно возле Исаакиевского собора. Не сговариваясь, пошли по Дворцовой набережной в сторону Финляндского вокзала. Софья на ходу посматривает на свои маленькие часики, постоянно оглядывается по сторонам и заметно нервничает. Хотя при всем этом «щебечет» весело. Полина тоже «на взводе», словно наэлектризованная, радостная, и тоже болтает неустанно. Со стороны можно подумать – «и как эти дамочки, могут понять друг друга, когда в один голос, но каждый о своем»? Но что-то и «раздельное» в то же время проскакивает, можно понять, по крайней мере.
- Сонечка, милая, сколько же мы не виделись? Почитай с самого Рождества.
- Тетя Поля… можно я вас буду называть просто Полина, ведь вы же мне почти родственница. И потом, какая вы «тетя»… вы мне как старшая сестра.
- Сонечка, называй, как хочешь. Ты мне все равно, как дочь, хоть я тебя только немногим старше. И я так рада, что именно сегодня тебя встретила!
- А я вас видела месяц назад. Я была в филармонии на вашем концерте. Чайковский, это такая прелесть. Я содрогалась и плакала от восторга.
- Что ж, ты, милая, не зашла ко мне после концерта?
- Ага! Перед вашей уборной такое творилось! Поклонников прямо не счесть, и все с охапками цветов. И все расфуфыренные «футы-нуты». Как я могла?
- Я играла ужасно. Ужасно! И потом, помнишь, в антракте с галерки эти… листочки посыпались?
- Прокламации!
- Они. Я думала, что второго отделения не будет. Но там кого-то схватили, кажется.
- Нет, нет, не смогли. Не нашли. С носом фараоны остались.
- Словом, я перенервничала и такого наиграла.
- Все равно это было прекрасно. Обожаю первый концерт. В нем так много патетического, революционного…
- Девочка моя, ты и революция? Впрочем, по молодости это простительно. Романтика и все прочее…
- Полечка, милая… я тебе признаюсь. Только побожись, что никому не скажешь.
- Господи, ну, конечно же. Во те крест!
- Никому. Особенно отцу. Я знаю, ты его любишь.
- С чего ты… может быть. Да! Я его люблю и… А ты? Ты почему-то к нему…
- Не люблю. Ой, не то сказала. Люблю, конечно же. Но… понимаешь, я его совсем не знаю. Он все время в своих отъездах, поговорить толком не удается. А я уже взрослая.
- Так что же я не должна ему говорить?
- Поленька, я стала настоящей революционеркой! Но это тайна, понимаешь?
- Господи, только этого не хватало…
- Да, да, да! И теперь я спешу на секретное задание. На вокзал.
- Боже мой, я думала, что мы вместе идем на вокзал встречать Глеба Павловича, твоего отца?
Соня разом побледнела и так резко остановилась, что Полина чуть не упала.
- Как!? Он приезжает сегодня?
- Да-а! А ты не знала? Через час Парижским скорым.
- А я… я должна… должна встретить с этого поезда одного незнакомого человека. Он мне должен передать посылку из Парижа.
- Одно другому не мешает. Отца встретишь, а потом. Постой. Как незнакомого? А как же ты узнаешь, что это он?
Соня мигом достала из сумочки сине-красную ленточку и повязала ее бантом чуть выше локтя на левой руке.
- Вот! Он меня должен узнать. Он должен подойти и сказать по-французски – «À vous salut de monsieur Markov. Il vous remet l′envoi de Janette». Я должна ответить- «Ah, j′attendais tellement longtemps ce chapeau». - И передать мне шляпную коробку. Вот и все.
- Потрясающе! Девочка моя, эти игры…
- Ты ничего не понимаешь, Полечка. Ты ничего не понимаешь. За освобождение России от царской тирании, я готова пожертвовать даже собственной жизнью!
- Действительно, Сонечка… Глебу Павловичу просто необходимо с тобой серьезно поговорить. Иначе… иначе тебя ждет ссылка, Сибирь или «столыпинская» удавка.
- А господина Столыпина самого уже один раз взрывали и…
- Ты меня пугаешь, Сонечка! «Не убий!» - первая заповедь…
- Но для освобождения всего народа…
- Молчи. Ради всего святого, молчи. Или мы поссоримся.
- Поленька! Ну, как ты можешь так говорить? Кроме тебя у меня ближе и человека в городе нет. Правда, еще Константин…
- Кто это еще?
- Так. Студент один. Умный, просто ужасно. За мною волочится. Между прочим, тоже член организации. А я… я, только увлечена… слегка. И все! Не более.
- Боже! Боже, боже мой! И ты туда же… Я, кажется, перегрелась на солнце. У меня будет «солнечный удар». На всякий случай… у меня в сумочке есть нашатырь…
Поезд сильно опаздывал. Минут на двадцать. Долго держали на польской границе. Кого-то или что-то искали. У Глеба багаж не проверяли. В купе первого класса Глеб ехал один. На его дипломатический паспорт с визами чуть ли не всей географии мира, едва взглянули. Да, если бы и стали проверять, то все равно ничего бы крамольного не нашли – этот «картавый», что уехал теперь в Финляндию, видимо хорошо поднаторел на конспирации, бумаги свои между слоями фанеры шляпной коробки пристроил.
Глеб себя считал авантюристом, постоянно имел дело с разного рода авантюристами, но такого политического авантюризма от господина Ульянова, даже он не ожидал. Ни черта у этих социалистов-авантюристов, конечно, не выйдет, но пусть себе играются, расшатывают устои. На Столыпина одна надежда осталась, что рано или поздно подведет Россию к конституционной монархии. Чего еще для России лучшего желать? А потом и до этих революционеров дело дойдет,
