пересажают глупцов, по каторгам сгноят. А может быть, в качестве оппозиции в Думе сгодятся еще. Так что пока надо помогать и тем и другим. Одним словом, во славу великой России… да поможет нам наш русский, добрый Боженька.
Опозданию поезда, Глеб был отчасти даже рад. Беспокоило Глеба не то, что должен кому-то передать коробку, сообщив при этом дурацкий пароль. Собственно, чем глупее звучит пароль, тем достовернее. Совсем о другом он беспокоился.
О своем приезде он дал телеграмму Полине и теперь казнил себя за это. «Седина в бороду – бес в ребро». Он чувствовал себя стариком. В этом была главная загвоздка. Нет, он довольно регулярно посещал публичные дома, и в этом отношении все было нормально, но тридцать лет разницы, не давали ему покоя. За окном проносились чахлые березки. Он вспомнил, что вот также, много лет назад возвращаясь в Россию с Анной, он восторженно ликовал при виде этих берез. Сейчас же, он смотрел на них почти с отвращением.
Напридумывал себе, за границей, что еще может что-то в личной жизни наладиться, что-то переменится, и он снова почувствует вкус этой жизни. Но вот же нет – не чувствует ничего, кроме нарастающей досады.
Привыкший жить на колесах, что он может дать молодой женщине? Женщине нужен дом, уют, семья. Ничего из этого он просто не способен дать. Не может он пожертвовать собственной свободой. Не может и точка. И даже думать на эту тему не стоит.
Ему нестерпимо вдруг захотелось сойти с поезда. Прямо сейчас, немедленно.
Глеб выглянул в коридор и спросил у проходившего проводника
- Послушай, любезный, перед самым Петербургом остановки еще будут?
- Что вы барин. Мы чай скорые. Теперь до столицы одним махом докатим. Ишь, как машинист раскочегарился, догоняет расписание. Поди верст сорок в час разогнался. Да, вы, барин, не беспокойтесь, в срок прибудем. Кофию не желаете? А то я мигом.
Глеб от кофе отказался, закрыл купе и долго стоял, почти опершись лбом в зеркало двери.
А в зеркале мелькали все те же березы, осины, сосенки…
На вокзале все как-то закрутилось, завертелось, понеслось кувырком. Первым, кого Глеб увидел в окно на перроне, был Ангел в форменной одежде носильщика! Такого «номера» еще не случалось. Ангел энергично шел рядом с еще не остановившимся вагоном, улыбался, подмигивал и незаметно для окружающих, показывал Глебу пальцем на двух филеров, рыскавших глазами по окнам вагонов. Не успел поезд окончательно остановиться, как Ангел ворвался в вагон, вдруг, неожиданно, откуда-то взявшимся басом, загудел
- А вот нести кому! Гривенник место. До пролетки пятиалтынник.
Не успел Глеб ничего ему сказать, как он подхватил два его чемодана, шляпную коробку, еще, каким-то чудом прихватил третий чемодан барыни из соседнего купе, еще какую-то сумку и вылетел из вагона. Барыня, оторопевшая от такой наглости, с криками и причитаниями ринулась за ним. И только после нее и еще нескольких спешивших пассажиров, Глеб вышел на перрон и завертел головой, пытаясь разглядеть «носильщика», а уж потом встречающую Полину. Но и тут ему не дали спокойно оглядеться
- Господин Фатюнин?
Филера подошли к нему вместе с жандармом.
- Вы угадываете, или знаете меня в лицо?
- Знаем!
- Тогда зачем спрашиваете?
Жандарм деликатно «крякнул» в кулак.
- Порядок такой.
- Ну и что вам угодно?
- Формальность. Досмотр багажа.
- Багажа? Я путешествую налегке, без багажа, если не считать вот этого маленького баула.
- Позвольте…
- Не позволю, конечно.
- Придется пройти в участок при вокзале.
- Вот это другое дело. А то как-то уж совсем неприлично, даже для вашего благородия, копаться прямо на перроне в моем нижнем белье, да еще при дамах. Фу!
- Прошу идти за мной
- Меня встречают… - тут только он заметил, стоявших поодаль Полину и Соню - …надеюсь, мне позволительно поцеловать встречающих?
- Не запрещено.
- Здравствуйте, милые барышни. Сонечка, Поленька, как я вас рад видеть, не представляете. Сонечка… ты так повзрослела за эти два года, невеста прямо. Поленька, спасибо, что предупредила Соню о моем приезде.
- Глеб… тебя… вас арестовывают?
- Ну, что ты, Полина. Пустая формальность. По-моему, всех, приезжающих из-за границы должны проверять на наличие револьюсионных идей… в багаже, и даже то, что помещается здесь, в коробке… э… черепной. Пойдемте господа.
- Прошу за мной.
По быстро пустеющему перрону двигались – жандарм, придерживающий у бока шашку и не успевавший большим клетчатым платком вытирать пот, градом катившийся из-под фуражки, за ним господин пятидесяти лет с острой бородкой, в светлом костюме и мягкой шляпе, обхваченный с двух сторон молоденькими барышнями и, наконец, замыкали шествие два филера, похожие друг на друга… да и одновременно на всех филеров на свете, с окаменевшими выражениями на лицах.
Пока в участке Глеб выяснял отношения, возле вокзального буфета Полина как могла, успокаивала, чуть не плачущую, Соню.
- Ну, не встретила посылку. Ну, и Бог с ними со всеми. Главное, что отца встретила – это важнее всех заговорщеских глупостей. Скажу даже больше – если бы даже и встретила… а тут эти шпики? Представляешь, какой ужас? Арестовали бы тебя и все.
- Полина, не успокаивайте… все равно я погибла. Первое задание и так не повезло. Меня, наверно, исключат из организации.
- Ну и, слава Богу!
Наконец, с извинениями, Глеб был отпущен. Как он и предполагал, Ангел, теперь уже «извозчик», ждал его на площади вокзала. Усаживая в пролетку дам, он что-то по-заячьи верещал, а Глебу часто весело подмигивал. Одним словом, развеселил. Всю дорогу, Глеб шутил, передразнивая жандарма.
Сначала довезли до дому Полину. Она жила на Невском, недалеко от московского вокзала. Взяли с нее страшную клятву, быть непременно сегодня же вечером на Фонтанке у Фатюниных.
Только подъезжая к дому, Глеб заметил, что Соня, несмотря на жару, бледна и чем-то озабочена. Помогая ей сойти с коляски, наконец, «О, слепец!», увидел нелепый красно-синий бантик на руке. Увидел и… ничего не сказал. Когда же вошли в переднюю, задержал на минуту Ангела, помогавшего занести вещи. И как только Соня прошла в гостиную, вдруг из всех сил ударил Ангела в лицо!
- Это тебе за все хорошее, сволочь!
Треснуло… а через мгновение посыпалось зеркало, разлетелось на мелкие осколки. И в каждом из этих бесчисленных осколков отражался Ангел. И безобидно, звонко смеялся, как на проделку шкодливого ребенка, подмигивая при этом глазом…
***
13 сентября г. Петербург.
Из дневника Глеба Фатюнина.
Глупость, которую не могу себе простить. Провезти через пол-Европы прокламации, которым грош цена в базарный день, и потом, в тот же самый день, пойти на поводу у собственной дочери. Внять ее горячим убеждениям, при этом любоваться ею при взрыве, по сути дела, еще детского совсем, максимализма, романтического порыва. Чтобы потом, уже на следующий день, почти собственными руками отдать родное дитя на растерзание охранки? Попалась глупо. Мне следовало это предвидеть и не допустить этого.
Теперь казню себя. Сильно подозреваю, что этот ее арест был уже предопределен, подстроен, с целью выжать из бедной девочки любые сведения относительно городской организации большевиков. Да спросили бы лучше меня – честное слово, за свободу Сонечки, я бы наговорил им такого, на десять томов хватило бы. Ульянова бы с потрохами им выдал, да сам бы лично из Финляндии доставил…
Не понимаю, если они так его боятся, то почему не устроят ему маленький «несчастный случай». Вот на Петра Аркадьевича Столыпина уже было покушение, да и царей своих мы «любим» уничтожать, а тут какого-то адвокатишку испугались, всю «охранку» подняли, а он рядом совсем, и даже не скрывается. Не понимаю...
Почти месяц обивал пороги, использовал все свои связи, кажется, сделал невозможное. И вот сегодня огласили приговор – ссылка бессрочная. Сонечка на суде держалась хорошо. Упросил ее слезно, никаких публичных заявлений по поводу, «мировых революций» и «самодержавного деспотизма», публику не агитировать, «флагом не махать». Единственно, что удалось мне - ссылка не в Сибирь, а в наше родовое поместье, под надзор полиции. Уже и то хорошо.
[i]Насчет «бессрочной»… это мы еще посмотрим. Положение в России может кардинально меняться
