Я вошла в круглосуточное кафе, когда утро еще колебалось между рассветом и новым днём. Ночью я танцевала, наслаждалась милонгой, почти не садилась. Танец выпил меня до дна: голод, усталость и легкая растерянность. Макияж и прическа были кстати на танго-фестивале, но совсем не подходили наступающему утру.
За несколькими столиками сидели посетители, все — в одиночестве. Мне принесли меню, и официант показался мне очень чутким. Он спросил, принести ли что-то сразу. Мой ответ был отрицательным. Его странный, нежно-неуместный взгляд смутил меня. Он опустил глаза почти сразу, делая вид, что записывает. Я успела выхватить, соприкоснуться (любопытство взяло верх) — его взгляд, его мысль, чувство.
В нём не было снисходительности или надменности, хотя в его глазах я отразилась “падшей” женщиной. Он не сомневался, тактично продолжал отводить глаза от моего прямого взгляда. Я тоже решила избегать его глаз, смотрела на кисти, как он пару раз щелкнул ручкой, на безукоризненно белую и выглаженную рубашку. Я могла бы уточнить, что он всё не так понял: “Нет, вы что? Я — не такая”. Но почему-то мне прельщал этот образ развратной и продажной женщины. Он деликатно и без лишних слов принес несколько строгих, идеально ровных брусочков суши и латте с плотной пенкой. Перед тем как покинуть мизансцену, я зашла в дамскую комнату. Несмотря на мягкий, тусклый свет, усталость на лице он не спрятал. Улыбка тронула мои губы. У меня тоже не было сомнений. Это было забавно. Я поправила макияж, как могла. Просто так, как исполнение древнего ритуала. Вернувшись в зал, я рассчиталась и навсегда осталась падшей женщиной в глазах этого человека.
