Мы полагаем, что фраза
Formally the sheet
Set forth for her to-day those heavy curves
And lengths
имеет довольно простой смысл: по форме своей (по очертаниям) простыня, покрывающая покойного, напоминала героине хорошо знакомый рельеф тела ее мужа, когда он был живым, а вовсе не труп в его посмертной «некрасивости». Надо полагать, этот рельеф его еще живого тела был относительно постоянным.
(У И. Бараль всё наоборот: «У Миллей тело после смерти не эстетизировано и "горбина" хорошо передает и тяжесть и некрасивость смерти».)
А теперь, уважаемые читатели, внимание! Самый смак заключается в том, что у Корди героине был хорошо знаком не рельеф тела, а рельеф простынный! То есть она насмотрелась на простыни с этими горбинами, ямами и буераками — задолго до смерти больного.
Н. Корди опять скопировала оригинал, не вникая в его содержание. И получился макабрический кошмар, будто умирающий долго лежал на измятых простынях, страдая от пролежней, а нерадивой жене до этого не было дела.
Особо И. Бараль отмечает синтаксис Н. Корди: «развернутый, с обособлениями и сравнениями, использованием тире и инверсий для передачи эффекта остранения» (вообще-то правильно было бы: остраннения — от слова «странный», но этот термин даже Шкловский писал с ошибкой). Мы бы еще добавили: с фантастической пунктуацией. Да, Корди сохраняет приверженность своему вихлявому, путаному синтаксису, который в самом деле служит немалому остраннению текста. Это один из признаков единства ее идиостиля. Начнем с мелочи — амфиболии:
Нам — лотофагам, как твой предок, впору
Рядиться в домотканые уборы (https://poezia.ru/works/194610).
Что это значит: таким же лотофагам, как предок, или рядиться, как предок? А им, лотофагам, всё равно.
Там же:
Ты говоришь, мы тотчас удерём
На лодке от вселенского сыр-бора
К восточным берегам из Балтимора
Берега из Балтимора? Нет, конечно, это персонажи удерут из Балтимора к восточным берегам, хотя вообще-то обычно люди удирают на: на берега, на материк, на запад, на острова, на все четыре стороны.
В совершенно неправильную запятую после глагола «говоришь» Корди вцепилась зубами и ногтями — лишь бы назло автору этих строк. Так же, как в пресловутый «сыр-бор». Да ладно, путь это остается — на зло ей самой. Жалко, что ли? Жалко разве что несчастную Элинор.
(Кстати, А. Лукьянов пишет, что для Э. Уайли, «почитательницы Шелли и поэтов метафизиков, как Джон Донн и Эндрю Марвелл, этот фразеологизм не совсем подходит. [Добавлю еще просторечное словечко удерем. — А.Ф.] Он сразу низводит поэзию Уайли на низший уровень». Лучше не скажешь: низший уровень.)
А вот как изъясняется у Корди якобы Китс:
Чаруй, дари нам песней лебединой,
Щемящей песней проблески мечты (https://poezia.ru/works/133220).
Чаруй, дари нам — чаруй тоже нам? Это называется силлепсис. Но почему нам, а не нас?
Вы, уважаемые читатели, догадались, что нормальный порядок слов должен быть: чаруй нас щемящей лебединой песней и дари нам ею же проблески мечты? Запятой-то нет после уточнения, да и с ней текст был бы не лучше.
Там же:
Лорд Байрон, сладкозвучна и грустна
Мелодия твоя, владея нами.
Н. Корди, очевидно, не знает, что деепричастные обороты относятся к глаголам, а не прилагательным.
Профессионализм высочайший! Но если бы Корди вернулась в среднюю школу, он еще взлетел бы до небес.
Вот как заговорила на языке Корди бедная Баррет Браунинг:
Cтих Феокрита сладок мелодичный
О радостных и дорогих дарах
Всем смертным, юным людям и в летах,
От жизни милосердной безгранично (https://poezia.ru/works/190094).
Вы понимаете — если убрать лишнее, получится: стих сладок о дарах и от жизни.
А вот из новейшего творчества — новые страдания несчастной Эдны: к ней яился какой-то зловещий бакалейщик, чей парусиновый плащ хлестко бил по ногам. Кого — Эдну? Она зачем-то подошла слишком близко, и бакалейщик ну ее хлестать! Кто-то, идимо, сказал Корди об этом, и она исправилась:
Слышно было,
Как плащ его, намокший у краёв,
По голенищам бьёт (https://stihi.ru/2026/04/07/291)
Вообще-то он шлепал (slapping against his legs), но Корди надо, чтоб бил. Кстати, почем он промок только снизу, у краев? Запишем в загадки природы.
Так или иначе, Эдна сбежала от этого чудовища в подвал, но потом вышла.
А там дорожкой пролегла к буфету
Натоптанная сапогами грязь,
И кучно грудились на нём пакеты (https://stihi.ru/2026/04/10/8564).
Вот странность: если ужасный бакалейщик свалил пакеты не на буфет, а прямо в грязь, то почему грязь — это «он» (на нем), когда она — женского рода? И. Бараль, наверное, объяснила бы это передачей смятенного сознания героини.
Наверное, так, потому что дальше смятенная героиня начинает творить нечто невообразимое:
Достала швабру, твёрдою рукой
В сердцах всадила чек на гвоздь в прихожей,
Где бритвенный ремень висел из толстой кожи.
Вы представляете: Эдна шваброй всадила чек на гвоздь! То есть загнала чек внутрь гвоздь. Это же невозможно физически. Разве что шваброй. А там еще из шкуры висел ремень. На стене висела какая-то шкура, а из нее свисал ремень. Чем дальше, тем страньше и страньше, как сказала героиня Кэрролла.
В общем, можно смело говорить о стилистическом единстве творений Н. Корди. Оно проявляется также в едином художественном эффекте — в остраннении. Она, подобно Мидасу (no less than Midas of his coinage), превращает любую поэзию в одно и то же: в набор странностей и экстравагантностей.
Что бы мы ни взяли, всё так странно — все эти «сыр-боры», «простынные рельефы» и проч.
А вот странности, чудеса, но не природы, из Китса: стрекот, изобличающий Кузнечика (в чем? в каких грехах?), и его же, Кузнечика, «певческие потуги» (он поет через силу?), и «колена» в пении Сверчка — его стрекотание однообразно, безо всяких «колен».
А уж какие чувства из-за нее испытывают пострадавшие женщины! Мы не обвиняем Корди в том, что она приписала Эдне Сент-Винсент Миллей некрофилию. Разумеется, нет. Просто Корди сама этого не понимала, не ведала, что творит. А когда ей это объяснили, наотрез отказалась менять хотя бы запятую. Пусть Эдна мучается, но Корди не сдаст ни йоты! Поведение истинного профессионала.
Может, быть пора ей пощадить классиков и оставить их в покое?
